Мне интересно, насколько близко Эудженио знаком с известным влюбчивостью Рафаэлем, на это я и намекаю.
– Отвечать не стану.
– А я и не спрашиваю, – наслаждаюсь я смущением Эудженио.
Мне редко удается застать его врасплох.
– Allora! Выкладывай! Расскажи все.
– В ризнице есть такой журнал, который мой дядя ведет десятки лет. Рождения, смерти и браки всех прихожан.
– Ты влез в журнал падре Ренцо? – огорчена я. – Это же неприлично.
– Порядочность нам не поможет, – говорит Эудженио
Живот скручивает, как будто я сама перелистывала страницы.
– Как ты мог подглядывать?
– Один молодой человек ищет моей компании. Я искал подробности.
– Ты преступник, раз ищешь, – говорю я.
– По мнению большинства, я так и так преступник.
Мариотто снова появляется в дверях, ковыряя в зубах острым кончиком ножа.
– Думаешь, ты единственный мужчина во Флоренции, который получает удовольствие между половинками задницы?
– Твои речи соперничают со словами Данте, – говорит Эудженио, которого не смущают грубые подшучивания Мариотто.
Мариотто проходит в комнату и вдруг замечает деревянную панель, которую я положила на стол.
– Что это?
Он показывает лезвием.
– Сам посмотри, – отвечаю я, вручая ему панель.
– Dio mio![35]
Мариотто хватает ее и подходит к окну, к свету.
Я прикладываю палец к губам, предупреждая Эудженио не говорить о записях падре. У Мариотто язык без костей – навлечет на нас беду.
– Боже мой! Это твоя белая краска?
Он подносит панель к глазам, потом держит на расстоянии вытянутой руки. Смотрит с разных сторон.
– Свежий и яркий, и не резкий.
Он всасывает сквозь зубы воздух. Такой же звук он издает, размышляя о мелочах, например, о том, как рука должна лежать на коленях.
– Но как? – спрашивает он почти неслышно.
– Не угадаешь, – отвечаю я.
– Жена знает, как меня завести, – кивает он Эудженио. – Значит, теперь надо доказать, что ты меня недооцениваешь.
Он изучает панель, ходит по комнате.
– Измельченный жемчуг?
– Разве я могу себе это позволить? – спрашиваю я.
– Значит, что-то попроще, – говорит Мариотто, потирая подбородок.
– Смолотая яичная скорлупа? – догадывается Эудженио.
– Болван. Опытный глаз видит, что яичная скорлупа придает сероватый оттенок. Этот же белый, как Божья ночная сорочка.
– Подскажи, – просит Эудженио, протягивая руку Мариотто, чтобы рассмотреть цвет поближе.
Мариотто не дает, крепко сжимая панель.
– Если угадаешь первым, то разделишь с нами богатство, которое хлынет, когда мы продадим краску, – говорит он, вечно делая ставки, которые не собирается выполнять.
– Тогда я предполагаю, что это мрамор.
– Шут гороховый! – восклицает Мариотто, вскинув брови. – Мраморная пыль суховата для такого сияния.
– И его еще нужно добыть да привезти, – напоминаю я.
– Итак, твоя рецептура включает что-то местное? – отзывается Мариотто на намек.
– Его выкапывают из земли? – гадает вовлеченный в игру Эудженио.
– А ты думал, краски находят на небесах? Конечно, из земли.
– В земле и под водой, – подтверждаю я.
– В Арно? – спрашивает Эудженио.
– Allora! – смущенно говорит Мариотто.
– И в холмах, и в виноградниках.
Я сама волнуюсь.
– В виноградниках твоего отца? – спрашивает Мариотто, и я убеждаю его предположить.
– Не может быть? Так просто!
Он изучает панель, и на лице мелькает мрачное сомнение.
– Ну? Ты уже догадался.
– Альберезе? – говорит Мариотто, и я аплодирую.
Сам бы он не догадался, но рад, что произнес ответ.
– Забавно, – говорит Мариотто. – Браво! Хорошая работа!
– Но камень – это только часть ответа, – волнуясь, говорю я. – Состав тоже важен.
Услышав это откровение, Мариотто мрачнеет. Как будто его не предупредили, что надо угадать что-то еще.
– Olio di noci? – спрашивает Эудженио, и Мариотто смотрит на него, недовольный тем, что его перехитрил человек, не имеющий таланта к искусству.
Даже я удивлена, откуда он знает.
– Так написано на бутылке, – сообщает Эудженио, указывая на коричневую бутылку на столе. – Масло грецкого ореха.
– Твой друг – наглец, – заявляет Мариотто, нюхая масло. – Какое странное сочетание.
Тишина.
– Не только ореха, но и немного из льняного семени, – добавляю я. – И хорошо бы подогреть на солнце.
– Жена думает, что она аптекарь, – изрекает Мариотто.
– Нужны бегун для измельчения и пластина.
Я беру тяжелую мельницу, которую приобрела, продав пару сережек, и показываю ему поверхность.
– Обе поверхности надо зачистить песком. Это создает лучшую текстуру, потому что захватывает массу и вытесняет воздух.
Мариотто, ничего не говоря, протягивает мне панель.
– Вид уксуса тоже важен, – настаиваю я. – А новое масло замедляет высыхание. Но промыть смолотое, Мариотто, – это часть секрета! После растирания с уксусом, конечно. Эудженио, вот смотри, сначала смесь чернеет!
Я показываю ему пластину, на которой молола. Знаю, что хвастаюсь, пытаясь поделиться всеми находками, рассказывая действия сумбурно, не по порядку.
– Промываем и мелем много раз! Только тогда можно добиться самого яркого белого.
Мужчины наблюдают за мной. На лицах нет особого благоговения. Возможно, их огорчило упоминание о многочисленных промывках.
– Альбертинелли? Ты там?
