– Ты сам убедился в его достоинствах, – настаиваю я, отчаянно пытаясь привлечь его внимание, добиться его согласия. – Я хочу дать краску некоторым художникам, чтобы они попробовали сами.
Хожу за ним по пятам, пока он ищет карикатуру, которую вполне мог бы нарисовать на бумаге, но в равной степени мог только подумать об этом.
– Мариотто, посмотри сюда. Блеск идеален для скулы, для выпуклости губ. Блеск в глазах.
Кажется, у него появился интерес, и он поворачивается, чтобы окинуть взглядом панель в моей руке, на мгновение забирая ее у меня, а затем возвращая.
– У меня сейчас нет на это времени, – говорит он, разбрасывая какие-то стопки, глядя невнимательно.
Находит тапок, надевает. Ищет другой, забыв, что искал рисунок для Баччо.
– Проклятая служанка спрятала мою тапку.
– Я хочу предложить его Понтормо. Чтобы попробовать.
– Нет! – Мариотто бьет кулаком по столу, раскидывая кисти.
– Почему? – спрашиваю я, боясь, но не желая отступать.
– Красками торгуют продавцы! Мужчины, не женщины. Dio mio, женщина! Ты как художник, который не видит рогов у ангела. Твой белый хорош, но ничего особенного. В глаза не бросается. Внимания не привлекает. Не танцует.
– Это же не медведь, привезенный для развлечения Медичи, – говорю я. – Что ты имеешь в виду – «не танцует»?
Он поворачивается ко мне спиной.
– Собери вещи, чтобы я был готов, – просит он, выходя из комнаты.
– Ты невыносимая собака, – кричу я ему вслед, не заботясь о достоинстве перед Эудженио.
– Лучше живая собака, чем мертвый лев[37], – кричит он в ответ, хлопая входной дверью.
Эудженио приподнимает плечи, вздыхает, опускает плечи.
– Как только он уедет, я тоже, – сообщаю я.
– Поедешь за ним в Рим? – уточняет Эудженио.
– С тобой во Фьезоле, – отвечаю я. – В монастырь, к Лючии.
В мастерской я оглядываю комнату и беспорядок. Как точно он передает порывистый характер мужа. Если бы только у нас был стабильный доход, он мог бы рисовать без давления или обязательного заискивания, которое ненавидит. И я бы спала, не беспокоясь о заказах, которые он потеряет из-за того, что кого-нибудь оскорбляет.
Я приняла решение. К утру наведу порядок в мастерской, включая свое рабочее место. Упакую сумки с работой, готовой к показу человеку, который это оценит. Зачем отдавать краску Мариотто, Понторм, Микелю или другим художникам, с которыми я познакомилась благодаря мужу, когда это можно отдать Лючии. Пусть она первой окунет кисть в краску. Она сообразит, как продать ее лучше всего.
– Allora! Ты открыла тайну белого? – спросит она.
– Открой банку! – отвечу я. – Сама увидишь!
Утром мы отправляемся во Фьезоле. Воздух насыщен ароматом диких ирисов и сосны, что так отличается от угольной копоти и канализационной вони города.
– Что, если никто мне ничего не расскажет, что, если Лючия сохранила свои секреты?
– Однажды утром отец выпорол меня до крови за то, что я споткнулся и пролил свежее ведро молока, – говорит Эудженио. – И приказал мне покаяться в неуклюжести и в том, что я вызвал его гнев. Он потащил меня в окровавленных штанах в дом священника, который отвел меня в заднюю комнату, где принимал срочные покаяния. Опустившись на колени за перегородкой для исповеди, я заметил что-то блестящее под краем ковра. Пока священник с закрытыми глазами читал молитвы, я потянулся, чтобы схватить предмет.
– Монета? – спрашиваю я.
– Свежеотчеканенный флорин, выскользнувший из кармана какого-то кающегося.
– Так ты купил прощение?
– Еще чего. Я засунул монету в ботинок, где она терла и врезалась мне в пятку, пока мы шли домой целых три мили. Я спрятал флорин в жестяной коробке в хлеву. Но как же я гордился этим волдырем и тайной, которую он скрывал. После смерти отца я достал монету и купил первую книгу. «Письма Америго Веспуччи, Mundus Novus». Остальные деньги я потратил на учителя латыни, чтобы ее прочесть.
– Ты хочешь отвлечь меня от забот? – спрашиваю я.
– У меня до сих пор на пятке небольшой шрам.
Эудженио задумывается.
– Дело в том, что все тайны оставляют следы.
Мое тело словно карта времени. Поблекшие шрамы на руках – следы работы со стеклом. Ожоги и порезы от невнимательности.
– По мере роста мастерства должно расти и внимание, – предупредил меня Авнер.
И он был прав, поскольку эти отметины говорят не о неопытности, а о растущей уверенности в себе. Благоговейное внимание, которое новичок проявляет к работе, утрачено.
Глубокий шрам на выступающей кости левого запястья от щипцов. Стеклодув скорее обожжется металлическими инструментами, чем расплавленным стеклом, из-за сильного жара, который они поглощают, придавая сборке форму.
А еще можно порезаться. Если сосуд слишком быстро остывает, он может разбиться. Щепки и осколки острее любого заточенного лезвия. Рана на большом пальце еще не зажила после уборки взорвавшегося кувшина.
