Раскатывая расплавленную массу по плите, я считаю работу молитвой. Я чувствую текучую святость. Кто-то со мной не согласится. Они относятся пренебрежительно, скептически к работе, если не производят полезную утварь – кубок или тарелку. Но если вещь создается руками, которые сотворил Владыка мира, разве прекрасная вещь не дается от Бога?
Руки болят, пока я кручу трубку. Потом разомну. Я работаю давно и ненавижу это ощущение, но сейчас я словно под гипнозом чудесного черного стекла Авнера.
Когда я прикасаюсь к этой черноте, то чувствую, что могу коснуться темноты в себе. Часть меня, которая не может выразить скорбь, рассыпалась в прах рядом с отцом. И часть меня, которая ждет. Месяц за месяцем. Сезон за сезоном. Aviva, kayta, akh’n’shuta, sitwa[38], что так долго не отказывается от обещанного ангелом, от уверенности в том, что стану матерью.
Этот черный не просто отсутствие света. Не как тени в горных расщелинах, куда не доходит солнце. Не удушающий мрак пещеры без лампы. Этот черный словно тихое море под безлунным, усеянным звездами небом. В его глубинах всегда движение. Цвет, способный хранить тайну.
Много лет тому назад по дороге из Иерусалима в Иерихон через гористую Иудейскую пустыню я впервые увидела Соленое море с горы, возвышающейся над землей между племенами иудеев и биньяминов. На востоке виднелись бледные скалы Моава, суровые и высокие.
– Не верь глазам своим, – сказал погонщик ослов Надбай, когда я спросила о белых каменных стенах, обрамляющих наш путь.
Он вытащил из седельных сумок осла небольшой топор и вонзил его в скалу, отколов кусок, обнажив скальный пласт чернее ночи.
– Из него изготавливают благовония, уплотнитель, раствор и клей, – произнес Надбай. – И даже красят им горшки. Горная смола. Вязкая черная жидкость, сочащаяся из трещин на дне Соленого моря, всплывает и охлаждается на поверхности. Используется для просмолки лодок и верш или как клей для деревянных изделий. Или плавится гончарами, чтобы сделать чернила, чтобы умные руки рисовали узоры на глиняных кувшинах.
Я стояла на вершине утеса, где земля изгибается и обрывается к гигантскому внутреннему морю, в котором ничто не тонет. С огромными плавучими глыбами, лежащими на волнах, оставленных лодками, которые спешат их забрать. Черный, от которого вещи становятся прочнее. Черный, который их склеивает.
Я окунаю щипцы в воду и прижимаю капающий конец к шейке куска. Два ловких постукивания по трубке для полного разрыва, и я кладу ее остывать.
Мой черный не полезный, не как горная смола. Моему чувству выполненного долга мешает мимолетный стыд. Нарушает ощущение цельности, которое исходит от этой работы.
Захария зовет меня задолго до того, как доходит до мастерской. Вижу, как он делает последний поворот, и пряди растрепанных серебристых волос вихрятся у него на голове.
– Триста казнены, – говорит он, запыхавшись и едва в состоянии рассказать. – И солдат тоже. Теро.
– Тот, кто давал советы Ироду? – спросила я.
У меня мурашки по коже бегают, когда я вспоминаю его слова: «Ушел ли твой разум и оставил душу пустой? Убьешь ли ты умных сыновей жены и останешься с дураком?»
– Теперь этот совет признан преступлением, – поясняет муж.
Мы встревожились, испугались, были довольны, узнав, что подданный так говорил с царем. И ждали, чтобы увидеть, что станет с Теро, воином, бросившим вызов намерению Ирода предать суду сыновей. Если Александра и Аристобула осудят за измену, заявил Теро, это может привести царя к гибели.
– Всех побьют камнями, – говорит Захария.
– Почему всех солдат Теро, а не только Теро? – спрашиваю я.
– Он заявил, что вся армия и офицеры презирают действия Ирода, – отвечает он.
Сплетники не раскрыли эту важную деталь до сих пор.
Ходят слухи, что Ирод болен. Что его мучает паралич и зудящая кожа, которую он расчесывает в безумных припадках. Что из интимных органов выползают черви. Что его непредсказуемые действия становятся все более жестокими. И теперь триста воинов и их предводитель будут казнены в одно утро.
– Приехавшие из Кесарии расскажут, что видели, – говорит Захария. – Придешь послушать?
Поворачиваюсь, чтобы снять шаль с крючка на стене.
– Ты снова порезалась, ḥavivta.
Много раз я сама себя ранила и не замечала, пока не видела кровь. Осколки такие тонкие, что и боли не заметишь.
– На стекло села, – говорит Захария.
Я беспокоюсь, что села на осколок и не заметила, каким бы маленьким он ни был.
Он крутит пальцем, показывая, что надо проверить тунику сзади. На ней вишневое пятно размером с ладонь. Я чувствую липкое тепло между ног. И мы осознаем вместе – я с радостью, муж со смущением. Вернулось кровотечение.
Он складывает руки на груди, я же кричу благодарность и хвалу.
– Ḥavivta.
От него исходит нежность. Но я знаю, что он хочет: чтобы я не питала надежд, как раньше.
– Если нас благословит Владыка мира, откроешь ли ты для него сердце? – спрашиваю я.
– Зачем Владыка дарует старику ребенка?
Разговор такой странный, я почти смеюсь. Какой мужчина из Иудеи в любом возрасте не хотел бы иметь ребенка? Не молился бы о большем количестве сыновей?
