– Вдруг он достигнет совершеннолетия, а я не смогу пойти с ним в храм?
– Вместе пойдем, – отвечаю я.
До мастерской доносится отдаленный звук повышенных голосов. Муж отвлекается на внешний мир, который его ждет.
– Я переоденусь и присоединюсь к вам.
Я знаю, что мне не надо бы идти теперь, когда пошла кровь. Но за свою жизнь я так привыкла не участвовать в ритуалах недда, что у меня возникает искушение не обращать внимания. И муж слишком хорошо меня знает, знает, что требование, чтобы я осталась, только еще больше убедит меня в обратном. Он разводит руками. Складывает их снова.
– Что еще? – говорю я. – Хочешь что-то сказать – пожалуйста, не тяни.
– Она тоже здесь. Иска принесла известие.
У меня в животе стягивается узел. Я знаю, кто это. Чувствую. Мать. Мы не виделись с тех пор, как она устроила спектакль, сокрушаясь о путешествии, которое предпринял ее муж, а я не уделила должного внимания его состоянию. Ни разу не посмотрела на меня, ни разу прямо меня не обвинила. А утешавшие молча проклинали бесплодную дочь, которая не позаботилась об отце.
– А Цад? – спрашиваю я.
– Она одна, – отвечает муж. – Иска считает, что она его ищет.
– Он снова исчез? – спрашиваю я, чувствуя тошноту.
– Ничего не знаю, – говорит он. – Но давай призовем на помощь терпение. Ради нас самих, если не ради нее.
Беру полено и, подойдя к печи, заталкиваю его, чтобы разжечь огонь.
Захария уходит без меня.
Но работать нет настроения. Я кладу трубку стеклодува, спускаюсь с холма к дому и переодеваюсь. Застирываю новую метку с окровавленной одежды. Натянув чистое, переключаюсь мыслями с матери на угрозу, которую представляет царь Ирод. Интересно, как это будет выглядеть через много месяцев. Как народ войдет в храм, построенный его развратной рукой.
Какой город перенес больше испытаний, чем Иерусалим? Его строили и разрушали до Давида, кровь в его прахе появилась задолго до виноградников и рощ. Какие истории шепчут воды источника Гихон? И вот в нашу жизнь проникают римляне, и Ирод воздвигает массивные сооружения, которые, по его мнению, будут вечно повторять эхом его имя. В поисках бессмертия он воздвиг каменные храмы в Кесарии, Самарии и Баниясе. Театры, крепости и гавань. Только сумасшедший не услышит того, что кричит ему в ухо история: каждый из нас и все, что мы создаем, рискует исчезнуть.
Я хочу пойти в деревню. Но все, что мне внушили еще в юности, возражает. Пока идут месячные, все, к чему я прикасаюсь, считается нечистым. К кому ни прикоснусь, то же самое. После долгого пребывания в кажущейся нечистоте я возмущаюсь ограничениями, но тем не менее остаюсь дома. Сижу в старом кресле отца под теревинтом. Когда Захария возвращается, слушаю, как он многословно рассказывает подробности.
– Жестокость Ирода перешла границы, – говорит он.
– Черту он перешел, убив жену, – возражаю я.
– Паранойя его погубит.
– Зато для Рима он герой, – возмущаюсь я. – Я слышу. . с каждой каплей нашей крови.
С улицы слышны голоса. Захария прерывает рассказ.
В груди возникает ноющая боль, превращаясь в пульсацию. Несмотря на все страдания, какие я претерпела от матери, мне хочется с ней повидаться.
Бегу к воротам, распахиваю их настежь. Чувствую встречный порыв удивления, когда обнимаю ее и крепко прижимаю к себе. Переливая все, что хочу поведать, из своей груди в ее. Она пытается отстраниться, но я не отпускаю.
Мать плачет первой. Обвивает меня руками, и я, пряча лицо в мягкой, благоухающей жасмином коже, шепчу, как сожалею о нашей разлуке. Обо всем, что я должна была сказать, понять.
Она отстраняется.
– Между женщинами ничего не теряется.
Она сжимает мне руки, будто хочет, чтобы слова проникли под кожу.
– Мы так тесно связаны друг с другом корнями, что иногда единственный способ дышать и расти – это пожить врозь.
Такое могла сказать бабушка. Не мать. Я впитываю ее слова, принимая их.
– Что с Цадом? – спрашиваю я.
Она меняется в лице.
– Он возвращается со свежими ранами. Ничего не говорит. В конюшне, под соломой в коробке, я нашла четыре ножа.
Я обнимаю ее и успокаиваю, хотя меня тоже мучает страх за брата. Боюсь, его постигнет участь храброго солдата Теро.
– Мама, переночуй у нас, – предлагаю я. – Отдохни перед дорогой.
– Иска слышала, что его видели в Вифлееме. Я останусь, но завтра хочу сама убедиться. Потом вернусь в Хеврон к его возвращению…
Она уже не здесь.
– Не волнуйся, а то раньше состаришься, – неуклюже шучу я, стараясь разрядить обстановку.
Ей будто дали пощечину. Мать с ее тщеславием больше, чем кто-либо, озабочена своей внешностью, но она открывает рот, и мы обе весело хохочем.
Просыпаюсь рано утром. Волчица зовет самца. В стае размножаются две альфы, самец и самка. Остальные должны служить потомству, как своему собственному. Как Владыка мира управляет рождениями между мужчинами и женщинами? Как решается, какие пары будут размножаться? Каким придется прислуживать?
Ночью сильно текла кровь, в матке такая тяжесть, что я поджимаю колени к груди. Во время месячных я оставляю мужа в нашей постели и делю тюфяк с матерью, ворочаюсь, не в силах облегчить боль.
