Мать поднимается и возвращается с подогретым маслом гальбанума, иссопа и кедра. Теплыми, уверенными руками растирает мне поясницу, затем осторожно, медленно обводит пупок, облегчая спазмы, помогая снова уснуть.
К утру сильные скручивающие боли ослабевают, а сгустившаяся и темная кровь становится красной и яркой, как мякоть граната.
– Передай Цаду, что я с нетерпением жду встречи, – прошу я, пока мать собирается в путь.
Я против воли восхищаюсь изяществом, с которым она садится на ослика. Кожа у нее блестит и прозрачна, как подогретый мед. Настоящее достижение под солнцем и пылью Иудеи.
– В рагу нужно класть больше кориандра, – изрекает она, дергая поводья.
Осел фыркает.
Раньше такое замечание ужалило бы.
– Седину можно скрыть хной, – отвечаю я, и мы улыбаемся.
– Стой, чуть не забыла!
Она приказывает погонщику остановить осла и сообщает, вытирая капли пота:
– Твоя кузина Ада приглашает тебя на праздник. У них наконец-то дочь.
– Ада родила восьмого ребенка?
– Ну конечно. Так же легко, как и в первый раз, – говорит она в присущей ей напористой манере, от которой даже мужчина, задающий вопрос, почувствует себя болваном.
Она подносит руку ко рту, как будто хочет поделиться секретом, но не понижает голоса.
– Семеро мальчиков, и она молилась: «Одни мужчины, а кто же поможет мне? Дай мне дочь, или я увижу мир грядущий еще до новолуния».
Мать забавляет это воспоминание, и во мне возникают подозрение и тревога, жду слова, которые она могла бы сказать, чтобы обидеть. Что-нибудь о моих недостатках. Но подобного не происходит.
– Она тебе обрадуется.
Можно считать комплиментом. Этого достаточно.
Месячные приходят с каждой темной луной, когда небо яркое от звезд, отмечающих время. Через семь дней я проталкиваю ткань, чтобы показать, что кровотечение закончилось, и я чиста. Мужу больше не запрещено ко мне прикасаться. Поначалу Захария стесняется и касается неохотно, но вскоре он тот же мужчина, которого я помню с первых лет брака, и я наслаждаюсь его дыханием над ухом.
– Иногда, чтобы увидеть, за кем гонишься, надо оглянуться, – сказала мне однажды бабушка, когда я в слезах подбежала к ней. Птенец нектарницы, которого я выкормила, окреп и вылетел из гнезда, сделанного мною из шерсти и травы.
– Так пожелал Владыка мира, – пояснила бабушка, когда птичка не вернулась.
Я все утро дулась, переваривая ее мудрые слова, а позже объявила:
– Вот будет у меня сын – буду знать, как его отпустить.
– Тогда разорви мир на части и найди его, – с грустью ответила бабушка и заглушила хвастовство.
Мы сели в тени, и она привязала небольшой клочок шерсти к веретену и перекинула его через левую руку. Правой рукой она крутила колесо прялки, потом она щипала и крутила, тянула вниз с идеальным натяжением, и шерсть превратилась в пряжу. Я заснула под ровный, уверенный ритм.
Я лежу в объятиях Захарии, окутанная сладким ароматом его кожи. Когда он засыпает крепче, я переворачиваюсь и смотрю на маленькое окно в нашей комнате. Ставни закрыты прилежным слугой Боханом. Когда Коринна перешла в Alma d’Atei, мир иной, ее троюродный брат, скромный человек, постучал в нашу дверь и сказал, что готов сделать все возможное, чтобы нам услужить. Мы уже наняли двух молодых людей для работы в саду и конюшне, и я бы вежливо отказала, но сжимавшая его руку девочка смотрела на меня так, словно знала, что я не могу ей отказать, как я отказывалась признать и ревновала теперь любимого младшего брата. Так Бохан и его дочь Талия поселились в нашем доме.
Тихонько встаю с постели и открываю ставни. Ветер развевает мои распущенные волосы. Месяц движется к зениту. Теплый ветер остыл, а значит, теперь дует с гор.
– Ребенок, которого навеял ветер с гор, не знает на земле покоя.
Так Иска объясняла, почему ее сын уходит из дома на несколько дней. Он родился посреди зимы, когда дул самый сильный северный ветер, и вырос серьезным, беспокойным юношей.
Число фанатиков и протестующих росло, и каждая мать беспокоилась о сыне.
– Как мне удержать его дома, защитить?
«Не обманывайся, – хотела я ей сказать. – Удержать мы никого не в силах».
Интересно, не навеяло ли Талию тем же беспокойным ветром?
– Старушки рассказывают, что во Флоренции до римлян их прабабушки не работали целыми днями, – сказала мне однажды Талия, когда я готовила еду для Захарии. – И, matrona-imma, еду им приносили мужчины.
Тетя-мать. Таковы особенности ее этрусской культуры. Она приняла меня в свою жизнь как тетю и мать.
– Я бы хотела, чтобы для меня готовил муж, – заявила она, проводя по лицу обсыпанными мукой руками и оставляя разводы. – Оленину и розмарин, запеченные в углях.
Талия. Девочка, чей вихрь мыслей поднимал ветер. Чье этрусское происхождение вызывало у многих подозрения. Кто превращал каждую маленькую задачу в большую срочную миссию. Которой мне было больно прививать искусство осмотрительности. В этом искусстве, и только в этом, она была плохой ученицей.
Я часто видела, как она смотрит в небо, изучая птичий полет, бормоча под нос, наблюдая движения.
