Когда я рассказала ей о нектарнице, которую держала в руке в детстве, о своем противоречивом желании, чтобы она улетела на свободу и осталась, она вдруг замерла и притихла.
– Тетя-мама, ты лучше всех должна знать, что птица рождена для небес.
Я изучаю яркое ночное небо, где звезды навеки разлучены друг с другом. Если бы звезда могла загадать желание, захотела бы она быть ближе к другой? Знает ли каждая о ярком присутствии далекого соседа? Одна мерцающая звезда, кажется, становится больше. У меня расплывается зрение, кружится голова – не пойму, бодрствую я или сплю. Я поворачиваюсь и смотрю в сторону нашего тюфяка. Смятое постельное белье рядом с мужем. И когда я снова смотрю на небо, звезда сияет ярче, изливая на меня свет. Кожу покалывает. Прикосновение знакомой, наполненной светом руки к моей щеке.
Руки тянутся к животу, и свет течет сквозь них.
Желание Владыки мира. Не ваше. Так нас учат.
Но где милость Божия, когда дело доходит до моих желаний?
Желание Владыки мира. Не ваше.
Если мне нужно это помнить, должна ли я забыть о своем сердце?
– У меня сердце сейчас выскочит из груди, – задыхаясь, говорю я.
Крутая узкая дорога из Флоренции во Фьезоле – это не приятная послеполуденная прогулка, которую обещал Эудженио. Я останавливаюсь на открытой площадке и падаю на траву.
– Я прошла десять тысяч шагов. У меня даже ботинки протерлись насквозь.
– Но мы уже близко, – говорит Эудженио, указывая на крутой поворот на дороге, где уклон еще круче.
– К чему? Ближе к аду, чем к вершине.
– Если у ада такой вид, то пусть я буду проклят.
Он плюхается рядом со мной, открывает сумку и достает два кубка и фляжку.
– Ты всю дорогу нес фляжку с вином? – удивляюсь я.
– Искатель приключений всегда отправляется в дорогу с припасами.
Он наливает и протягивает мне кубок. У вина вишневый вкус, и я чувствую, как щеки вспыхивают, словно закат солнца.
Отдышавшись, я вижу на севере голубовато-зеленые холмы; на юге вздымается Арнольфо, высокая вершина, похожая на замок. Сквозь верхушки деревьев виден Дуомо, его золотая башенка, отражающая свет.
– Сверху открывается вид на весь город, – говорит Эудженио.
И хотя я в этом не сомневаюсь, сейчас меня это мало волнует.
– Завтра первым делом посетим монастырь Санта-Мария, – говорит он, возможно чувствуя, что мне нужно заверение, что мы достигнем цели нашего путешествия.
– Как ты думаешь, Лючия в монастыре была несчастна? – спрашиваю я.
– Женщине умной или способной, а ты говоришь, что у нее есть и то и другое, монастырь вполне мог подойти. Монахини Санта-Марии, как и многие другие, честолюбивы, торгуют как купцы. А теперь они могут похвастаться лучшей школой-интернатом для девочек во Флоренции.
Ответ меня успокоил. Я отпиваю еще вина и любуюсь видом. От пребывания за пределами городских стен возникает чувство свободы и приключений.
– Не сочтешь меня невоспитанной, если я сниму ботинки? – спрашиваю я, желая ощутить ногами траву на склоне холма.
– Мне все равно, но что подумают другие? – он указывает на статного пожилого мужчину и нарядно одетую молодую женщину, их слуга держит на привязи двух красивых коней.
Я протягиваю пустой кубок. Эудженио приподнимает бровь, поднимает фляжку в чехле и наливает еще.
– Не хотите вина? – кричу я паре, удивляя Эудженио, и вино поднимает мне настроение.
Мужчина, похоже, сопротивляется, но молодая женщина подводит его. Эудженио вытирает кубок, наполняет его и предлагает незнакомцу.
– Я Виттория Колонна. Это мой отец Фабрицио, – представляется женщина.
Имя Фабрицио Колонны, генерала папского альянса, хорошо известно. Передо мной лицо человека, утомленного войной. Если бы не вино, я бы упала в обморок от смущения, что растянулась перед ними на траве.
– Вы, наверное, спешите на прием на виллу Медичи? – спрашивает Виттория. – Говорят, появится сам Папа Лев. Он от пирушек не отказывается.
– Как мы могли это пропустить! – восклицает Эудженио, прежде чем я успеваю ответить. – Муж синьоры Альбертинелли не смог прийти. Он со своим компаньоном фра Бартоломео в Риме.
– Друг монаха? – внезапно интересуется синьор Фабрицио. – Он согласился написать портрет дочери, но она не усидит на месте ни минуты. Разве что когда пишет стихи. Если нам повезет, она что-нибудь прочтет.
Я вздрагиваю, когда вижу, как Фабрицио тщательно изучает нашу одежду.
– Вы идете из Флоренции пешком? – спрашивает он, словно пытаясь оправдать нашу скромную одежду.
– Очаровательная прогулка, – говорит Виттория.
– Если бы не разбойники! – говорит Эудженио. – Сумки украли. Вместе с парадной одеждой.
Я ошеломлена ложью и бросаю на него суровый взгляд.
– Эти воры наглеют с каждым годом, – говорит Фабрицио, сильно втягивая сквозь зубы воздух. – Побросать бы их в колодец!
– Успокойся, дорогой отец. Мы едем веселиться, – говорит Виттория, и мне слишком хорошо знакомо желание его умилостивить. Потом мне: – У меня есть платье из лиловой парчи, которое подойдет вам куда лучше, чем мне.
