Приют мы находим в мастерской. Кажется, Марьям не устает наблюдать, как я работаю, как я создаю каждый сосуд, как будто так было всегда. Иногда я поднимаю глаза и вижу, как она на меня смотрит, а на лице выражение такой доброты, что у меня подпрыгивает сердце и толкается ребенок. В другой раз она ставит перед окном табурет и садится прясть. Останавливается, чтобы походить по комнате, тихонько постукивая в бубен, который носит с собой с детства. Она всегда рядом, чтобы вытереть мне лоб, наполнить кувшин родниковой водой. Интересно, не отвлекает ли меня компания, не потому ли я чувствую жар больше, чем обычно, и мне труднее обращать внимание на дыхание. Или, может быть, это потому, что скоро наступит время. Тихий момент в нашем разговоре. Пауза, отягченная бременем, как мой живот, означает, что все остальные темы исчерпаны. Пора начинать разговор, ради которого, как я понимаю, и явилась юная кузина.
– Не стоит недооценивать беседы, – отчитывала меня мать, когда я воротила нос от женской болтовни, сплетен, домыслов. – Именно так женщина находит свое место в кругу других.
Так было и у нас с Марьям. Осторожничаем, пока говорим о ткачестве и шитье, о мужьях и общих семейных воспоминаниях. Прокладывая себе путь к самому интимному пространству между любыми двумя женщинами, где каждая знает, что то, чем мы делимся, навсегда станет либо сокровищем, либо оружием в руках другой.
– Ты горячая, – говорит она, касаясь рукой моего лба.
Марьям кладет влажную ткань мне на шею, подносит чашу с нектаром, который выдавила из гранатовых зерен, к моим губам, а я провожу светящийся сбор через пламя, вынимаю его и осторожно дую, кончик набухает. Затем помещаю его обратно в огонь, при постоянной температуре.
– Мы к этому привыкли, – говорю я, имея в виду ребенка и себя. – Он брыкается, как ослик, когда мне нужен свежий воздух.
Я протягиваю руку, и она передает мне щипцы, чтобы придать форму стеклу. Она знает, что мне надо молчать, пока работаю со стеклом, ослабляя сборку, чтобы стороны были гладкими, симметричными. Это будет ей подарок: домой, в Назарет, она заберет чашу.
Я бросаю щипцы в ведро с водой и возвращаю сосуд в огонь. Вынимаю его обратно и дую в трубку.
– Ужасно красиво, – говорит Марьям.
Языки пламени лижут стекло, инструменты шипят, падая в воду.
Я вытаскиваю деревянную форму из воды и кладу в нее сбор, чтобы сформировать шар, который станет чашей.
– Тебе снова это приснилось? С тех пор, как я приехала? – спрашивает она.
Я не могу оторваться от стекла, иначе оно слишком быстро остынет и я потеряю изделие.
Каждую ночь, пока она гостит, мне снится гора. Обрушивающиеся камни, взлетающие в небо. Дрожащая земля раскалывается. Мое дитя хватает грудь. Остается только одна тропа, она ведет к горе. Я бегу к ней. Пыль и песок забивают рот. Марьям встает и подходит к маленькому окну. Ее внимание обращено к высокой вершине над нами, мягкая дуга залита солнечным светом.
– Другую трубку, – говорю я, и она спешит подать вторую трубку, которая в пламени с малым сбором жидкого стекла превратится в основание чаши.
– Я пишу иногда, тайно, – признается она. – Иосиф не знает.
Она по-детски смотрит на меня.
– Он писать не умеет. И я не хочу его обижать.
– Пишешь священные тексты?
– Люблю писать песни, – отвечает она. – Он так тщательно за мной следит, что у меня не остается для себя времени. Теперь я редко бываю одна. Но пытаюсь писать до его прихода. И до прихода служанки. Или кузена Ионы, который заполняет время между двумя другими.
– Звучит как задание, – замечаю я.
– Беременность – это задача, – говорит Марьям, прижимая пальцы к вискам.
Я считаю, что первые месяцы беременности самые трудные, и вижу, что Марьям чувствует ту же усталость.
– После следующего месяца ты почувствуешь себя лучше. Тело приспосабливается к переменам.
– Я имею в виду не только ребенка, – нетерпеливо говорит она. – А сны, видения. Картины, возникающие у меня в голове, когда люди разговаривают. Картины, предсказывающие будущее.
Она с вызовом выдерживает мой взгляд. Подталкивает меня спросить подробности. Я отворачиваюсь.
– Даже ты отказываешь мне, – говорит она, и ее голос прерывается от горя.
И вот я снова перед маленькой девочкой, которая попросила меня стать ей матерью. А я отвернулась. И что же – опять отвернуться?
Я откладываю работу и смотрю Марьям в глаза. Они полны слез облегчения от моего молчаливого согласия. Потом на ее лице мелькают мириады выражений. Словно она сортирует каждую мысль, посетившую ее в жизни. Я вспоминаю двоюродного дедушку, на чьем лице сменялись самые ослепительные улыбки, недовольные гримасы и удивление, когда он что-то рассказывал или слушал нас, чуть наклоняясь в сторону или вперед, подставляя ухо тому, что говорится. И как было радостно ощущать, что к тебе прислушиваются.
– Как мне удержать все это в голове? – спрашивает Марьям, прижимая ладонь ко лбу, щеки раскраснелись от разочарования.
