– Я смогу прийти через час, – говорит она.
Часа мне хватит.
– Все в порядке? – спрашивает она.
Интересно, она приняла дрожь в моем голосе за тревогу?
– Да, – отвечаю я, удивляясь этому. – А вы готовы к собранию?
– Не готова, но готовилась, – отвечает она.
Я понимаю, что она чувствует.
С тех пор как на прошлой неделе она объявила о потенциальных новых спонсорах для финансирования растущей коллекции текстиля и продолжающейся реставрации, я решила закончить реставрацию вышивки к утреннему собранию. Я хочу, чтобы Трис получила удовольствие от представления сравнений «до» и «после», и работаю с утра до полуночи, чтобы их подготовить.
На столе позади меня полно распечаток разных версий «Посещения». Я хочу, чтобы Трис увидела, как это отражается на вышивке. Это небольшая подборка сотен изображений из разных столетий, написанных маслом и набросанных углем и карандашом, фарфоровые статуэтки и серебряные гравюры. Те, что я использовала, трогают меня больше всего. Работа Пьеро ди Медичи производит на меня особое впечатление тем, как женщины сжимают руки. Филиппа де Шампаня – тем, как они прижимаются лицом к лицу. Переплетающиеся фигуры в оранжевом закате, розовый фламинго и зеленовато-желтый цвет на фреске Якопо Понтормо. Фрески в церкви Посещения в Эйн-Кереме, Израиль. Современный Айсбахер: Марьям и Элишева расплылись в широких улыбках. Голова Элишевы откинута назад, глаза обращены к небу. Почему их общую радость не рисуют чаще?
И картина Мариотто Альбертинелли, от которой у меня всегда перехватывает дыхание. Элишева успокаивает Марьям, сцена передает мудрость старшей женщины, у которой юная кузина черпает силы и находит утешение.
Сколько раз я изучала этот образ в надежде почерпнуть какую-то мудрую ясность из их судеб? Что они на самом деле должны были сказать мне о потере? Горе? Прощении? Своими словами, в то время? Не через писанину людей, которые пришли позже. И чему я, живя в своем времени, могу научить их взамен? Надеялись ли они, молились ли, чтобы для женщин, матерей и детей многое изменилось к лучшему?
Я откидываюсь на стуле, перевожу дыхание. Поставить последний кусок на место – все равно что найти недостающий фрагмент в мозаике. Это левая рука Элишевы, та, что касается руки Марьям. Просто идеальное завершение работы – дополнить руку. Нитка должна точно подходить к другим фрагментам кожи, и заказ из Англии ждали почти две недели. Ее пальцы очень тонкие и требуют от меня полной концентрации.
Спешка в конце часто соблазнительна и может привести к кропотливым исправлениям. Закончить надо так же, как начинала. Методично, спокойно сосредоточиться на каждом стежке.
Вдев шелковую нить в игольное ушко, я делаю несколько крохотных диагональных стежков, как можно аккуратней, и возвращаю руку Элишевы на место. Пока я работаю, мои мысли снова обращаются к скудным библейским упоминаниям о ней, которые не отражают широту ее жизни и стремление, которое преобладало в ней каждую минуту бодрствования после того, как она вышла замуж, – желание иметь ребенка. Ожидание, что она его родит. Родит много детей. Неудачи: год за годом дети не появлялись.
Тягостное ожидание, что она понесет только после того, как это одобрит Бог. Хотя Бог мог бы покончить с ее мучениями гораздо раньше.
Последний стежок. Готово.
Вот они, эти две женщины. Касаются друг друга, обнимают, делятся новостями. Освещенные мерцающим золотом и сверкающим серебром. В окружении цветочных и животных символов, под наблюдением вечно яркого солнца.
Я медленно, довольно выдыхаю.
Ни фанфар.
Ни оваций.
Тишина.
Подобно тишине при выпечке хлеба в древней глиняной печи после сопровождаемого болтовней труда женщин, перемалывающих зерно час за часом, выбирая застрявший в зернах песок, просеивая и очищая муку до идеального помола.
Или молчанию краски, сохнущей на холсте, пока художник эпохи Возрождения уже в таверне сокрушается об ошибках.
Я беру со стола распечатку картины Альбертинелли, держу ее рядом с вышивкой. Краски и нитки. Труды, разделенные друг от друга веками, но с теми же персонажами и одинаковой сутью, протянувшейся через время. Тканое солнце всплеском золотисто-желтого тепла невольно отдает дань уважения накидке Элишевы на картине.
Я искала информацию об Альбертинелли, пытаясь найти, кто вдохновил его на изображенную им на картине нежность. Провела бесчисленные поиски и сразу отыскала подробности. Художник женился на молоденькой женщине, Антонии Уголини, чей отец владел таверной под названием Il Drago, «Дракон», недалеко от Понте-Веккьо.
Восторг от находки вдохновил меня на дальнейшие поиски. Наконец записка. Документ на латыни с упоминанием ее имени. Я послала его на перевод Присцилле и с тревогой обнаружила, что после смерти Альбертинелли, которому исполнился сорок один год, суд постановил, чтобы Антония возместила долги мужа. Рафаэль сам привел ее к судье, чтобы добиться оплаты. Вместо надежды найти любовную историю, мои мысли покатились во мрак. Сумела ли Антония расплатиться с кредиторами?
Какой стыд она пережила, если у нее не хватало средств?
