Судя по всему, Мариотто Альбертинелли любил пожить на широкую ногу, но любил ли он двадцатисемилетнюю жену, которой оставил долги?
Я слышу шаги Трис. Открываю вертикальные шторы, и студия наполняется мягким южным светом.
Стук в дверь. Я приглашаю ее войти. На ней фиолетово-красные одежды. Глаза дымчатые. Губы пастельные. Все это ей идет, но я вижу, что она беспокоится.
– Стойте! – командую я.
И она останавливается.
Я поднимаю первую фотографию вышивки.
– До, – говорю я, давая время вникнуть. Я вижу ее нетерпение и подзываю к столу, где разложена вышивка, переливающаяся мягким светом.
– После, – шепчет она.
Она переводит взгляд с увеличенной фотографии, снятой с потертого, изношенного изделия, когда оно прибыло к нам, на вышивку на столе.
– Даже не смогу оценить по заслугам, как вы творите такое волшебство.
– В этот раз несказанно повезло, волшебства мало.
Тихо благодарю того, кто сохранил приложенные к вышивке фрагменты, прежде чем затолкать в трубу и выбросить вместе с пивными банками.
– Вы мне нужны на собрании, – сообщает Трис.
И я тронута ранимостью, которую замечаю у нее в глазах.
И я, привыкшая обычно к панике, которая поглощает меня целиком, выплевывает дрожащими, желеобразными кусками, принимаю приглашение, что кажется неестественно естественным.
В зале заседаний кувшины наполнены водой, негазированной и газированной. На подносах печенье и торт. Серебряное блюдо со свежими булочками, хрустальными формочками с джемом и густыми сливками.
– Все будет великолепно, – говорю я Трис. – Уже великолепно, даже до начала.
Но она отвлеклась.
В коридоре слышны голоса, они приближаются, мы поворачиваемся поприветствовать гостей. Трис шагает вперед, протягивая руку.
Над правой бровью у меня толстый, неровный шрам. Десять крохотных белых дырочек, где игла зашивала кожу. Памятка об автомобильной катастрофе в студенческие годы, когда другая машина проехала на красный свет. Я нажала на тормоза, в ушах послышалось шипение.
Словно что-то прошептало: «Остановись, пока это возможно». Я не остановилась. Стукнулась головой о стекло со стороны водителя.
И сейчас слышу шипение.
– Знакомьтесь, доктор Скотт Харман, – представляет Трис.
Удар.
– Пожалуйста, называйте меня просто Скотт.
Все звуки стихают, кроме его имени, шипящего в ушах.
Он протягивает руку со всеми знакомыми приметами: кольцо с печаткой, доставшееся от отца, волосатая тыльная сторона кисти, часы Breitling, выглядывающие из-под манжеты.
Его рука зависает в воздухе. Я не протягиваю руки. Обескураживаю Трис, появляется всеобщая неловкость. Ну что ж, ничего нового. Я слышу в голове его голос: «Ты всегда все портишь. Неудачница. В этом тебе нет равных. Изгадить и провалить».
– Нет, спасибо, – отвечает он секретарше, предлагающей кофе.
Он самодовольно наслаждается моим ошеломленным молчанием.
– Доктор Харман обожает текстиль, – говорит Трис.
Я чувствую, как она пытается оценить момент.
– Я так и думал, что слухи идут впереди меня, – говорит он, подмигивая Трис.
Но на самом деле он обвиняет меня в том, что я соврала по телефону.
«Никому ты ничего не сказала, вот что становится ясно». Все старые движения немого, молчаливого послушания крутятся в моей голове, когда он выдвигает стул и направляет меня.
– Садитесь, пожалуйста.
Но я понимаю, что он имеет в виду. «Сидеть». Как собаке.
Я хочу опереться о стол, но не могу пошевелить руками. Хочу бежать и не останавливаться, но он загораживает дверной проем. Я теряю контроль над телом. По ногам течет моча. Судороги разрезают живот. Но все же я стою, не шевелясь. Не говоря ни слова. Буря стыда бушует, превращает мозг в кашу.
– Пожалуйста, – повторяет он, предлагая стул.
«Сядь и жди, когда тебе в лапы бросят кусок».
«Сядь и заткнись. Сядь. Сядь, идиотка».
Ладонь Трис на моей руке. Единственная часть тела, которую я ощущаю. Ее слова тонут в шуме, который стоит у меня в голове.
Но ее теплая рука что-то держит во мне.
– Убирайся, – слетают с моих губ тихие слова.
– Простите? – говорит он с убедительным насмешливым удивлением. Бросает мне вызов: повторить то, что я сказала.
– Пошел вон. Отсюда.
Я повышаю голос. Я спокойна, будто говорит кто-то другой.
Но он только ухмыляется, наслаждаясь, как я разваливаюсь на куски.
Ярость во мне растет.
– Убирайся из моей жизни!
Я пыхчу, тяжело дышу, и мне жарко от напряжения. В животе вспыхивают острые, колющие боли. Но с прикосновением Трис, прожигающим меня насквозь, я бросаюсь к нему, толкаю его обеими руками в грудь, и он спотыкается.
Но теперь я оторвалась от Трис и барахтаюсь. Что-то течет по ногам. Теперь, когда я его оттолкнула в сторону, через дверь проходит прямая дорога, дверь на границе между мирами.
Я бегу. Бегу. Всегда этот бег. Даже когда недвижима.
Трис окликает меня. Выбегает за мной из комнаты персонала, по университетским тропам через пешеходный мостик. Я бегу и всхлипываю. Школьница с голубым бантом на уроке физкультуры. Если ты можешь бежать, ты в безопасности. И я обгоню ее, потому что не хватало мне еще увидеть, что я ее подвела. Ее разочарованный взгляд будет вечно меня преследовать.
