Одна сверкающая нить полностью

Но я больше не могу бежать. Мой желудок пронзает судорога. Я останавливаюсь возле пешеходного моста, и она задыхается рядом со мной, не в силах говорить, пока переводит дыхание.

Она мягко заводит разговор.

Она не говорит «как ты могла так себя вести?». Ни слова не говорит о том, что «твоя несдержанность стоит мне больше, чем ты можешь себе представить, глупая сука, бесполезная, ты с таким же успехом могла бы использовать свою дырку как водосточную трубу».

– Я помогу, – говорит Трис. Ее грудь вздымается и опускается, качаются серьги-капли. – Скажите мне, что можно сделать. Я откажусь от сделки через секунду.

Меня смущает ее искренность. Разве она мне должна? Зачем принимать мою сторону без объяснений?

– Кто он? Он вас обидел?

И я почти сдаюсь. Почти подчиняюсь ее напору, теплу, впитываю ее прикосновение. Но мне надо скрывать от людей. Надо закрыться от людей. Сохранить постыдные секреты в себе.

– Займитесь своими делами, – говорю я, отступая. – Мне ничего от вас не нужно.

Судороги пронзают мне живот, плечи. Трудно стоять прямо, тяжелее ходить.

– У вас кровотечение, – говорит Трис, подходя ко мне.

В ее глазах испуг. Совсем на нее не похоже.

Я отгораживаюсь ладонями, судороги теперь похожи на схватки.

– Вызовите скорую! – кричит она прохожим, тянется ко мне и берет под руки: – Я держу, – говорит она, когда я позволяю себя обнять, тошнота захлестывает меня, бедра истекают теплом.

Я больше не могу бежать. Не могу сопротивляться. Колени подгибаются.

Она прижимает меня к себе. К нам бегут санитары.

Больничная койка узкая, матрац шуршит, как целлофан. Врач объясняет осложнения выкидыша. Кровотечение. Инфекционное заболевание. Разрыв. Рубцевание. Депрессия.

– Дайте ей отдохнуть, – говорит Трис.

Доктор злится, но оставляет нас в покое.

И я хочу извиниться.

Но она произносит это вместо меня.

– Мне очень жаль, – говорит она, держа свою теплую руку в моей.

Этими словами я когда-то начинала каждое предложение, а теперь это стихотворение, разрушающее заклинания. Возможно, достаточно услышать, не говоря об этом. Или хотя бы начало.

Затем клубок внутри меня распускается. Нить ослабляется, раскручивается. Кусочки отделяются. Каждый хрупкий стежок, чтобы удержать меня, вот-вот лопнет. Слова высвобождаются. Я не могу остановить их поток. А потом выходит все. Хотя она не просила.

Вы бы видели их вместе. Он и его папа. К шестнадцати, когда Джонатан входил в комнату, я отрывалась от шитья и переводила дыхание. Копия отца. На фотографиях Пола в этом возрасте их едва можно было различить.

Он не должен был оказаться в том поезде в то время в том городе. Вечно опаздывал. А в тот день пришел рано. Счастье, говорили потом, что в вагоне почти не было людей. Как я дрожала от ярости, слыша, что называют счастьем. Бомба унесла четыре жизни. И от жизни, сидящей ближе всего, ничего не осталось. За исключением сумки с фотоаппаратом, оставленной в туалете. Вечно что-то теряет, что-то не туда кладет. Это сводило меня с ума. Я доводила его до бешенства, жалуясь. И всегда опаздывает. Но не в тот день.

Не. В тот. День.

И мое сердце хочет взорваться и не оставить вокруг ничего.

Но я чувствую, что меня держат за руку.

Трис держит меня за руку. Держит, пока я разваливаюсь.

Я просыпаюсь взмокшая и дрожащая от лихорадки, хватаюсь за живот. Я в Риме? Вернулась во Флоренцию? Сдвинуть руку – все равно что поднять каменную плиту. Наконец руки находят небольшой холмик плоти, тугой и горячий. Интересно, сплю ли я или чувствую дитя, пульсирующее, как второе сердце, у меня под ладонями.

Я роняю руку с живота на кровать. Пытаюсь открыть глаза, покрытые туманной пеленой. Не пойму, где я. Переворачиваюсь на правый бок и шарю рукой по тумбочке. Мои пальцы находят стеклянный флакон, который я держу у кровати. Это моя спальня. Я во Флоренции.

Скрип половиц. Комната плывет в тумане. Кровать смещается под весом, рука у меня на лбу. И хотя я была уверена, что очнулась в своей комнате, дома во Флоренции, а не в многочисленных лихорадочных снах последних дней, теперь я не знаю. Из-за его голоса.

– Sei tu, morte?

Мои пересохшие губы трескаются и горят, когда я говорю. Это ты, Смерть?

Я пытаюсь сосредоточиться. Пробую дотянуться рукой до него, этого нежеланного гостя, чтобы оттолкнуть его от себя. От моего ребенка. Его голос в моем ухе.