– Sono io. Это я.
– Vai via lasciami, morte! Проваливай, Смерть!
– Спи, – говорит голос.
Меня опять лихорадит.
Озноб приходит и уходит, будто ангел смерти прилетает, чтобы провести крыльями по телу и проверить, пошевелюсь ли я. Чувствую, как мне поднимают руки и ноги, чтобы обтереть, в рот вливают воду. Сколько дней прошло, я не могу сказать. Но однажды утром я двигаюсь свободнее, не через силу: испарина отступает. Думаю о знакомом голосе, который меня усыпил. Если Смерть звала, я не ответила. Как и мой ребенок. При этой мысли слезы текут сами, но у меня нет желания плакать.
Скоро я смогу сесть в кровати и выпить жидкий бульон. А когда поднимаюсь с постели, чтобы умыться, это маленькая победа.
– В Риме малярия. Это из-за грязной реки, – говорит врач Фредо, глубоко вдавливая пальцы мне в живот. – Но кто знает последствия? Если она родит ненормального, ничего удивительного.
Ясно, что его не впечатлило, что я отправилась в такую даль на ранней стадии беременности. Я слишком слаба, чтобы вникать. Слышу звон монет, которыми купеческий сын расплачивается с врачом.
– Грубоват, но один из лучших врачей, – говорит Фредо.
Он вырос, и у него ломается голос. Его отец доволен сообщениями Сарто и Микеля о том, что у сына есть талант к фрескам, и разрешил ему остаться во Флоренции подольше.
Я поднимаю руку, чтобы дать ему знать: неважно, что было сказано.
Дверь закрывается, и я слышу, как он спускается в кухню. У меня кружится голова.
Осторожный стук в дверь, она со скрипом открывается. Я не пытаюсь встать, но открываю глаза, не такие тяжелые этим утром.
Он стоит в дверях, тяжело опираясь на палку в дрожащей левой руке.
Я уже плачу, тянусь к нему, ожидая, что он исчезнет в сонной дымке. Но он медленно хромает ко мне. Я чувствую запах хлеба, который пекут внизу.
Разве во сне можно учуять запах хлеба? Я делаю усилие и сажусь, открывая объятия. Он теплый, значит, это не сон. Зарываюсь лицом в его шею, чувствую его ребра у груди. Он суровый, хрупкий, серый. Но все же это он. Мой Эудженио. Очнулся от сна.
– Куда ты ходил? – спрашиваю я сквозь слезы.
Он поднимает плечо, как бы говоря, какое это имеет значение?
– Sono qui, – отвечает он медленно и неловко. «Я здесь».
Я обнимаю его еще крепче и вдыхаю запах кожи, содрогаюсь от горя, которое отказывалась допустить. Отпустив его, я сажусь и кладу руки на его впалые щеки, мои пальцы гладят его длинные волосы. Я вижу, что половина его лица застыла. И он поднимает шейный платок, чтобы промокнуть слюну, вытекающую из уголка рта.
– Il bambino?[39] – спрашивает он медленно, с трудом.
– Tutto bene[40], – отвечаю я, поднося его руку к своему животу.
– Но Рим?
Он медленно, огорченно качает головой. Ясно, что он тоже не одобряет моего путешествия.
– Мне так много нужно тебе рассказать, – говорю я, набравшись оптимизма и стараясь не пугаться, пока он пытается собрать воедино тело и разум.
– Лючия?
Единственное слово с вопросом выходит в лишних слогах, дрожащим и нечетким.
Я будто выпускаю воздух. Я посетила места, предложенные аббатисой в Риме. И еще немало. Ни в их книгах, ни в воспоминаниях не было подсказки. Ни следа. Ни даже предположения, где искать дальше.
– Не Лючия, – говорю я. – Но еще кое-что, совершенно неожиданное. Я нашла имя женщины, Бьянка ди Бьяджо ди Биндо. Черными чернилами на белой бумаге. Я уверена, что нашла родственницу Мариотто. Ди Бьяджо звали его отца. Ты понимаешь, что это значит?
На лице Эудженио сомнение.
– У меня есть адрес: Виа-Санта-Маргерита, здесь, во Флоренции. Представь ее лицо, когда она обнаружит, что может быть родственницей флорентийского художника, который когда-то работал на Медичи? Мне надо с ней познакомиться! Пожалуйста, не отказывайся.
– Скоро, – говорит он, пытаясь поднести носовой платок ко рту, чтобы промокнуть губы.
– Скорее бы, – говорю я, прижимая голову к его груди, чтобы услышать жизнь в его теле.
Он остается со мной. Иногда я просыпаюсь и вижу, как он спит в кресле, стоящем рядом с моей кроватью. Когда накатывает усталость, я изо всех сил стараюсь не заснуть, опасаясь, что могу проснуться и обнаружить пустое кресло.
Он упражняется: ходит взад и вперед по спальне, пока я рассказываю сквозь слезы о своих похождениях. Я рассказываю ему об эскизе, который пришел в шкатулке. О свинье Алессио, который не хотел везти меня в Рим. О Фредо и его таланте к фреске. О Джулио, ученике Баччо, который терпеливо сопровождал меня в Риме. О приюте для незамужних матерей и вдовце Альберто Кабибе, который основал его вместе с женой. О книге в кожаном переплете с именами женщин и детей и с именем Бьянки. Что, возможно, он был прав с самого начала и лучше забыть о Зии Лючии, пусть она останется в прошлом и исчезнет, поскольку очевидно, что именно этого она и хотела.
– Бьянка, – говорит он, и это усилие в три слога слишком велико для нас обоих.
Я прижимаюсь к его худому телу, заставляя пообещать никогда больше меня не покидать. Закрыв лицо дрожащей рукой, он беззвучно плачет. Мы оба засыпаем от усталости.
