Как только врач сообщает, что мне можно прогуляться, я объявляю Эудженио, что на следующее утро мы отправимся на Виа-Санта-Маргерита, чтобы познакомиться с Бьянкой, которая, как я молюсь, родственница Мариотто. Ветвь для моего нового генеалогического древа.
Я волнуюсь, когда, открыв дверь, вижу нарядного Эудженио: на нем перпиньянские штаны в обтяжку, сшитый на заказ парчовый жилет, облегающий его теперь уже меньшую грудь, синий бархатный камзол и поверх него тонкая черная шерстяная накидка, плиссированная, чтобы дополнять фигуру. На его красивых кудрях черный бархатный берет. Чтобы так одеться и привести себя в порядок, понадобилось бы все утро. Даже опираясь на палку, он прекрасно выглядит.
– Ты не одобряешь? – спрашиваю я, когда он хмурится.
Я переоделась из своего василькового платья обратно в простое платье и фартук. Я примерила желтое платье с расшитыми бисером рукавами. Сняла, надела. Остановилась на платье матери, которое, по-моему, выглядело прилично.
– Di chermisi, – говорит он, махнув рукой, подталкивая меня наверх, чтобы переодеться в прекрасное платье из красного бархата, которое я сшила, когда Мариотто продал картину купцу в Венеции.
– У меня нет подходящего плаща или шляпы, – возражаю я, по правде говоря, чувствуя, что платье чересчур торжественное.
– Sbrigati! – говорит он, призывая меня поторопиться, прислоняясь всем телом к стене и выставляя палку, чтобы подчеркнуть нетерпение.
– Irascibile[41], – говорю я, направляясь в свою комнату, чтобы переодеться.
– Но не глухой, – говорит Эудженио не так медленно, как обычно.
Мои ярко-красные юбки шуршат под плащом при ходьбе. На них ушло почти восемнадцать локтей[42] ткани, окрашенной красным порошком, привезенным с Востока. Единственная пара туфель, которую одобряет Эудженио, чопины, скользят взад-вперед на ногах при каждом шаге. Хорошо, что Эудженио идет медленно. В его обычном темпе я бы не поспела за ним в туфлях на танкетке.
Когда я иду по Виа-Санта-Маргерита, желудок скручивает так, будто я встречаюсь с любовником. И хотя я была уверена, что множество непредвиденных препятствий помешают подойти к дому Бьянки ди Бьяджо ди Биндо, я стою у двери.
Дверь открывает женщина с тугим пучком, который стягивает кожу на висках. Ложка в руке, забрызганный фартук: явно кухарка. Но даже ее верхнее платье сшито из парчи и тонкого льна, и я чувствую облегчение и благодарность к Эудженио, настоявшего, чтобы я переоделась в это платье. Если кухарка носит такую красивую одежду, то одежда Бьянки наверняка будет лучше.
Откуда-то изнутри доносится пронзительный крик птицы.
– Если вам нужен il padrone di casa, хозяин, он вернется не раньше праздника Крещения, – сообщает кухарка.
– Простите, что явились без предупреждения, – отвечаю я, с трудом выговаривая отрепетированное.
Женщина оглядывает меня сверху вниз, снизу вверх.
– Бьянка, – вмешивается Эудженио, его потребность выговаривать слова медленно, осторожно звучит шутливо. Би-ан-ка. Как будто говорит с глухим. Или глупым.
Она с нетерпением стучит по ладони деревянной ложкой.
– Мы друзья семьи, – говорю я.
Кажется, женщину это не трогает, и я боюсь, что дверь захлопнется. Но тут к нам с визгом летит огромная птица с расправленными крыльями ярко-зеленого и бирюзового цвета и вонзает острые когти в широкое плечо женщины.
– Малахит!
В коридоре появляется молодая женщина в мерцающей вышитой фиолетово-красной приподнятой юбке, обнажающей изящные босые ножки. Низ каждого рукава платья драпируется серебряной парчой. Фигура настолько похожа на сон ярким цветом и осанкой, что кажется, будто сошла с картины.
– Ах ты мошенник! – ругается она, уткнувшись лицом в изумрудные птичьи перья, снимая их с женского плеча на свое. – Ты беспокоишь монну Каталину?
Птица бормочет возражения, а синьора Каталина, поджав губы, смахивает помет с плеча и уходит, не скрывая неудовольствия.
– Вы к Марчелло? – спрашивает женщина. Ее бледную кожу обрамляет клубок черных кудрей, глаза блестят, как голубое стекло.
– Бьянка? – спрашиваю я женщину, которая скорее могла бы приходиться Мариотто младшей сестрой, а не дальней родственницей.
– Да, – отвечает Бьянка, поглаживая птичку.
Глаза Малахита закрылись, и он мурлычет, как довольный котенок.
– Бьянка ди Бьяджо ди Биндо?
Я не могу придумать, что еще сказать.
– До прошлого года, – отвечает она, улыбаясь. – Теперь Фрателли.
– Sì, sì, – бешено прыгая, подтверждает птица.
– Мы пришли… Я пришла…
Я запинаюсь.
Эудженио тычет мне в ногу палкой.
– В Риме я остановилась у Альберто, в приюте, и увидела ваше имя в журнале посетителей. – Я пытаюсь объяснить, но мысли путаются. – Мы с Эудженио подумали, он поехал со мной, как видите, что вы могли быть родственницей Мариотто ди Бьяджо ди Биндо Альбертинелли.
– Он вам задолжал? – спрашивает Бьянка, и на лбу у нее появляется морщинка.
Птица хлопает крыльями.
