– Нет, нет! Вовсе нет, – отвечаю я, и Эудженио от нетерпения стонет. – Мариотто был моим мужем. Единственным ребенком в семье. Он потерял связи с родней и однажды заговорил о них. А теперь его нет. У меня тоже никого не осталось из родственников…
Я замолкаю, а Бьянка, как синьора Каталина, рассматривает меня с головы до ног. Изучает одежду без очевидного неодобрения. Бросает взгляд на Эудженио, вытирающего слюну с губ. Я со стыдом представляю, какая из нас странная пара.
– Возьми печенье, – говорит птица, расправляя крылья.
Их изнанка ярко синяя, в отличие от верха, где перья зеленые, как камень, в честь которого ее назвали.
– Малахит, заткнись! Не лезь не в свое дело! – ругает его Бьянка.
– Sì, sì, не лезь не в свое дело, – визжит птица, не обращая внимания, сильно хлопая крыльями, и, оторвавшись от руки, летит по коридору, разгоняя воздух.
– Не обращайте внимания на птицу, – говорит она, будто извиняясь за пьяного дядю. – Он наказан за то, что склевал у кухарки Каталины тесто.
Она стряхивает с плеча зеленое перо.
– Мариотто – мой отец.
Перо, порхая в воздухе, падает на пол за какое-то мгновение. За вечность.
Однажды Лючия сообщила мне, что есть две правды. Та, о которой ты знаешь, и та, которую можешь рассказать.
Я, скрестив ноги, сидела перед старой бабушкиной кроватью, погруженная в серьезный взрослый разговор.
– Фокус вот в чем: надо знать, что можно рассказать, – пояснила она, глотая лучшее вино нашей таверны прямо из фляжки.
Она села и посмотрела на меня, а я пыталась сделать вид, что поняла.
– Allora, exempli! Где правда в живописи? – спросила она. – В замысле художника, первом представлении образа?
Я молчу. Не моргаю, не дышу.
– Или в оконченной картине на дереве, яркой и ясной?
Она предлагает мне фляжку. Я колеблюсь, а когда протягиваю руку, она ее убирает.
– Allora! Видишь? Я предлагаю тебе фляжку, но не вино. Где правда?
Она делает еще глоток.
– Где? О, где правда? В щетине кисти художника? Или в краске на палитре?
Она вскинула руки – вино выплеснулось из фляги – и наклонилась ко мне, чтобы я почувствовала ее запах. Льняного семени, розы и вина.
– Dov’è la verità? – спрашивал ее голос, словно делясь секретом. Где правда?
У меня в голове кипели ответы, но, опасаясь ее насмешек, я не осмелилась поделиться ни одним.
– Многие художники думают, что истину можно запечатлеть в белом, – продолжила она. – Ярком и чистом. Не испорченном и не запятнанном. Белый ореол. Ангел. Луч от Всевышнего. Какая ложь!
– Какого цвета истина? – улучив момент, спросила я.
Лючия запрокинула голову, и комната наполнилась смехом.
– Это, – ответила она, вытирая вино с губ, – зависит от освещения.
На пороге дома Бьянки свет слишком резкий. Слишком ясно и ярко. Ослепляющий прожектор высвечивает женщину, которая говорит, что она дочь моего покойного мужа. Я стою неподвижно, в голове крутится катушка воспоминаний. Мариотто исчезает на несколько дней. Я себе представляла худшее: публичные дома или кровати богатых покровителей. Не дитя. Дочь. У меня перехватывает дыхание, корсет сдавливает ребра.
– Вы побледнели, – говорит Бьянка. – Пожалуйста, войдите и сядьте. Я не хотела вас пугать.
Но я не могу ни шевельнуться, ни сказать слова. Рука Эудженио у меня на спине. Я пытаюсь сказать, что мне пора. Не надо было приходить без предупреждения. Но если открыть рот, я буду говорить или кричать?
– Позвольте предложить вам воды, – говорит Бьянка, протягивая руку.
Я отказываюсь. Мое внимание приковано к форме ее лица.
И вот оно. Вижу. Сильная, округлой формы челюсть. Гладкая симметрия носа, мягкие губы, широкий рот. Бьянка сказала, что Мариотто ее отец. Но я вижу более важную истину. То, что известно, но не сказано.
Передо мной Лючия, протискивающаяся сквозь толпу, золотисто-желтый шарф отражает яркий солнечный свет, непокрытые черные кудри, протянутая рука манит меня, чтобы не отставала на бегу.
– Тебя уже сосватали? – спросила меня Лючия.
– Не лезь не в свое дело, – оборвала ее мать. – Не накличь беду.
Беду? О какой беде она тревожилась? И при чем тут Лючия?
Мама знала две правды о Лючии. А теперь и я знаю. Прямо передо мной яростная красота Бьянки. Я вижу то, что, как говорила бабушка, шито белыми нитками. Не только то, что мой муж был отцом Бьянки. Ее мать – Зия Лючия.
Платье мне тесно. Каблуки слишком высокие. Как я хочу убежать от нее, убежать в безопасное место Сан-Микеле-алле-Тромбе. Чтобы отдышаться, подавить гнев. Я стараюсь стоять прямо.
– Вы знали, что он женат?
Эудженио возражает против моего вопроса, хватая меня за руку. Я стряхиваю его руку.
– Я была маленькая. Откуда я могла что-то знать? – небрежно говорит Бьянка.
И тут вырывается что-то сдерживаемое и задушенное.
– Ты врешь, – говорю я, и ее глаза расширяются. – Как и твои мать и отец.
Я поворачиваюсь к Эудженио.
– Ты знал? И скрывал от меня?
В его глазах печаль от моих обвинений. Он пытается возразить, но заикается. Протягивает мне слабую руку, но я его отталкиваю.
– Оба лжецы, грязные свиньи. Пропадите вы пропадом.
Я бегу с Виа-Санта-Маргерита к церкви Сан-Микеле, сбросив туфли, чтобы не мешали.
