Высоко на ступенчатых склонах над нашей деревней я сбрасываю сандалии. Меня успокаивает ощущение земли под ногами. Низко пригнувшись, я собираю горсть горного шалфея. Здесь пышная растительность, которую, к моему стыду, я держу в секрете. Я обнаружила местечко в одну из многочисленных прогулок, чтобы успокоить Йоханана, который скулит и показывает пальцем сюда, пока я его не приведу. Он упивается приключениями в пространстве, намного большем, чем внутренний двор, где можно ползать и исследовать. Но, по правде говоря, я люблю это время наедине с сыном.
Он быстро ползет, затем останавливается и садится у шаровидного чертополоха, длинная дорожка слюны свисает с розовой губы на пухлое колено. Он зачарован щелкающим насекомым, сидящим на пурпурном шаре цветка, передние лапы которого цепляются за воздух, словно он пытается удержать равновесие.
– Та? – спрашивает он, едва дыша от усилия сосредоточиться.
– Кузнечик, – отвечаю я, быстро собирая листья, пока сын занят.
Когда я оглядываюсь в третий раз, чтобы проверить, почему сын притих, я вижу ее. Пыль.
Медленно поднявшись с колен, чтобы не испугать сына, я запихиваю шалфей в мешочек, привязанный на талии, и поднимаю Йоханана. Он недовольно визжит, когда насекомое подпрыгивает в воздух и исчезает в кустах. В долине внизу клубится облако пыли, вздымаясь в небо.
– Что это? – говорю я, обращая его пристальное внимание на крапчатую бабочку, которая садится на лист и кружит над головой.
– Та? – спрашивает ребенок, не обращая на меня внимания и указывая на облако пыли, которое вьется и расползается.
Беда, я думаю. Глаза сына устремлены на меня, как будто он слышит мои мысли.
– Та? – снова спрашивает он, сморщившись.
– Пыль, – отвечаю я.
– Пыл, – говорит Йоханан.
Я затягиваю шнурок на мешочке с шалфеем. К нам придут Иаков Старший и Сара. Наш дом наполнит тепло и запах разделенной трапезы.
– Та? – снова спрашивает Йоханан.
– Пыль, – повторяю я.
– Та!
Он нетерпелив, настойчив, я не отвечаю на его вопрос, который уже не о пыли, а о чем-то еще, что привлекло его внимание. Солдаты, конница, вздымающая землю.
Я притягиваю сына к себе и низко приседаю за небольшим выступом известняка, который защищает тайную грядку трав от самых суровых солнечных часов. Он прижимает голову к груди и замолкает.
Мой ребенок плачет из-за всякой чепухи. Когда отобрали горсть козьего навоза, который он решил лизнуть, когда его вытащили из курятника после того, как он обнаружил, что ему нужно только встать у двери и толкнуть щеколду, чтобы войти. В тревоге я понимаю, что он знает: противиться нельзя.
Я выглядываю из-за скалы. Солдаты под нами теперь ясно видны. Те, кто впереди, пригнулись к лошадям, чтобы сохранить скорость. Я вижу их шлемы, металл блестит под солнцем, когда их лошади мчатся через долину в Эйн-Керем.
– Зачем они идут? – спрашиваю я вслух.
Только ветер свистит вихрем, который сын безропотно вытирает с глаз. Я не спрашиваю, кто их послал.
Из-за безумных подозрений Ирода никто не живет спокойно. После казни жены его маниакальные припадки участились. Нераскаявшийся, но преследуемый ее смертью, он бросился в строительное безумие. Памятники, города, поселки, порты. Как будто огромное достижение смягчит его вину. Но ничто не может обуздать паранойю. Утренний слух может закончиться дневной казнью.
У меня перехватывает дыхание, когда я думаю, какой навет толкнул Ирода на разрушительные действия. Какому мужчине или женщине в нашей деревне он мстит? Я осматриваю дорогу через долину в деревню, вверх по крутой тропинке к нашему дому. Где ты, муж? Солнце почти в зените, и Захария должен встретиться с жителями деревни, которым требуется его руководство. Мужья, чьи сыновья слишком слабы, чтобы работать. Молодые мужчины, которым трудно увлечь жену. Женщины, чьи мужья навещают матерей и не возвращаются. Проблемы с наследством, ссоры между братьями. Прекращение переговоров в год помолвки молодой пары. Помощь людям – вот чем занимается муж.
«Когда увидишь пыль».
Я отталкиваю воспоминание, которое напрашивается само собой.
Голова Йоханана пульсирует на моей вздымающейся груди.
Огромное облако пыли означает не менее пятидесяти лошадей. Я напрягаю глаза, пытаясь их сосчитать. Некоторые шлемы украшены красными перьями, другие – нет. В строю римских солдат их форма часто была пестрой или неподходящей. Я вспоминаю вид молодого солдата с редкими бакенбардами на подбородке, который еле таскал кольчугу, доставшуюся от отца или дяди. Лорика, металлическая чешуя, свисала ниже колен, нарукавники выпадали за пределы досягаемости пальцев. Если бы ему пришлось бежать или пустить стрелу, наверняка оказался бы неуклюжим, медлительным. Его бы схватили или застрелили прежде, чем он натянул бы тетиву. Мне было его жалко, когда он неловко шагал в огромных кожаных ботинках. Гвозди в подошвах впивались в землю.
