Наши дороги пересеклись на узкой улочке возле старого рынка Священного города. Я шла далеко впереди матери, он отстал от группы пьяных римских солдат, оплакивающих убийство Юлия Цезаря, их кесаря.
– Sh’lama, – поздоровалась я. Я была молода и наивно верила, что простая вежливость может навести мосты.
– Сдохни, иудейская шлюха.
Угроза в его голосе, еще не полностью превратившемся в мужской, сбила меня с толку.
– Почему ты нас ненавидишь?
Он удивился, что я задала вопрос.
– Вы первые возненавидели нас, – ответил он.
Он сказал это так по-детски. «Не бей сестру». – «Она первая начала».
Солдат был молод. Для него ответ, наверное, казался правдивым. В нашей истории слишком многое построено на том, кто первый начал.
Веками действия и противодействия как бусины нанизывались на крепкую нить, пока мы не забывали, кто был первым обидчиком. И был ли обидчик? Совсем как наши бабушки, моя и Марьям. Две женщины, которые перестали разговаривать, и о них никогда не говорили в одной комнате. В одном предложении.
«Когда увидишь пыль». Снова ее голос. Марьям. Врывается в мысли.
– Муж, где ты?
Спрашиваю вслух, и Йоханан хнычет.
Я глажу его по голове. Его каштановые волосы украшены ярко-рыжими прядями, которых в нашей семье не видели со времен двоюродного прадеда по материнской линии. И Йоханан тоже проявляет признаки печально известной вспыльчивости предка. Я целую его в голову, успокаиваю.
Рассматриваю солдат, напрягаюсь, чтобы разглядеть смазанные дымкой очертания лиц. Надеюсь, что они слишком молоды, как многие, чтобы хорошо владеть мечом, чтобы метко пустить стрелу.
Конница врывается в деревню, и я выхожу из укрытия. Кричу:
– Нет!
Одна лошадь встает на дыбы, может, не полностью обученная, чтобы противостоять лихорадке атаки, ослепляющему блеску поднятых мечей, крикам людей. Она снова и снова встает на дыбы и сбрасывает наездника, который поднимается в пыли. По нему проносится другая лошадь, наверняка ломая ему кости.
– Захария!
Но он не слышит моего зова. Я спускаюсь по щебню вниз по склону к деревне. Домой, к любимому. Поскальзываюсь, спотыкаюсь, обдираю колени, встаю на ноги. Сжимаю ребенка, который кричит у груди.
А пыль все стелется, поднятая стучащими копытами, окутывающая деревню, как заклинание. Уже слышится плач женщин, крики мужчин. Я тоже слышу свой стон, низкий стон, вырывающийся из горла. Я хочу отвести взгляд и следить за дорогой, но не могу оторвать глаз от деревни, от народа. Будто закрывая на это глаза, я закрываю сердце для тех, кто внизу. Муж, соседи, друзья, ради которых я забралась сюда, чтобы собрать шалфей на ужин. Листья крупнее и слаще, чем у обыкновенного шалфея. Я ошпарю листья. Наполню их бараньим фаршем и зеленью. Сара и Иаков Старший придут в гости.
Я спотыкаюсь. Разбиваю о камень коленку. Лицо сына красное, он весь вспотел. Люди внизу разбегаются во все стороны, спасая жизнь, бросаясь в скалы и пещеры холмистых склонов Эйн-Керема, но солдаты действуют быстро. Вижу, как они набрасывают веревку на убегающую женщину. Я слишком далеко, чтобы увидеть, кто это, но достаточно близко, чтобы заметить: они вырывают у нее из рук ребенка. Лезвие качается и блестит на солнце.
Я спотыкаюсь и карабкаюсь, пытаясь встать и идти к своим, но меня замечают два солдата.
– Они придут за сыновьями, – предположила я, надеясь, что ошибаюсь. Но ответ был написан у Марьям на лице.
Да. Придут.
Мой сын кричит как в лихорадке. Из головы не выходит наставление Марьям: «Когда увидишь пыль, беги к горе».
Вопреки всему, что тянет меня вниз, в деревню и к мужу, на защиту соседей, я поворачиваю обратно к склонам, влекомая туда тяжестью слов Марьям у меня в ушах. К вершине горы. Дальше от пыли.
Карабкаюсь и скольжу вниз по камням. Я сбросила сандалии, чтобы чувствовать землю под ногами, пока собирала листья и пела себе и сыну, и теперь босые ноги изрезаны камнями. Я все еще бегу, ребенок кричит у груди. Он крепко вцепился мне в тунику.
Я натыкаюсь на скалистую площадку и вижу струйку воды, просачивающуюся со стороны склона, каменную лужу на пути. Проливные дожди два месяца назад принесли больше вреда, чем пользы, выкопали недавно посаженное и затопили низменные части долины, но остатки ливня приятны и прохладны, когда я вхожу в воду, успокаивая кровоточащие раны. Я черпаю немного воды для сына и продолжаю подниматься, выходя из пруда, где скала расширяется и полуденное солнце освещает ущелье ярким потоком. Передо мной ущелье снова сужается, прохладный влажный воздух бьет мне в лицо. Йоханан успокаивается, сопит, икает, изможденный от крика. Задерживает дыхание, как ребенок после истерики.
– Смотри, как блестит, – показываю я.
Мох и лишайник блестят от росы. Я слышу собственное дыхание. Снова дует ветерок, охлаждая голову. Непокрытую голову! Я поднимаю руку и чувствую только косу. Накидка исчезла. Я верчу головой. Где я ее потеряла? Улетела? Зацепилась за ветку? Теперь полощется, как флаг на ветру?
– Aliquid inveni![43]
