Звонкий голос молодого человека. Я напрягаюсь, чтобы услышать больше. Моего знания латыни недостаточно, чтобы понять слова, но его спешное сообщение не нуждается в переводе. Он зовет другого. Возможно, размахивая накидкой. Может быть, идет ко мне. Узкое ущелье – шепот эха. Мене хочется повернуть назад, поискать накидку, прежде чем найдут они, если уже не нашли.
– Perge! Perge! Porro indage![44] – снова слышится голос пожилого. Жесткий и серьезный.
– Pergam, dux![45]
Он ближе, молодой человек.
– Domine ilicet[46]. – Его голос дрожит из-за того, что ломается, проскакивает несколько высоких нот.
Все стихло. Нет ощущения, что они поблизости. Не слышно ни шагов, ни карабканья по камням. Вроде звуки были рядом, а теперь их вообще нет. Я останавливаюсь и напрягаюсь, чтобы услышать хоть что-нибудь. Только стук пульса в ушах. Я подношу указательный палец к губам, чтобы показать ребенку, что надо молчать. Он подносит палец к губам.
– Молодец, – шепчу я, и в порыве возбуждения он хлопает в ладоши.
Из крохотных ручонок звук не такой уж громкий, но внезапный хлопок пугает пару ласточек. Я беру обе ручонки в свои. Понимаю, что сжимаю их слишком сильно, и глаза полны ярости. Он вздрагивает, нижняя губа дрожит, и, хотя меня захлестывает желание его успокоить, надо показать, что сейчас игра в молчание.
В ущелье ребенок успокаивается, дотрагивается до моего лица, как делал это с самого рождения. Он прижимает пальцы к моим губам, и я насвистываю две короткие ноты удода – так мы играем. Он ухмыляется, зная, что смеяться нельзя. Я снова насвистываю.
От скал исходит прохлада и окутывает нас тонким туманом. Отвесные стены ущелья напоминают крепость.
– Пыл! – Йоханан проверяет новое слово на фоне эха скал.
Я осторожно подношу палец к его губам и держу его там, качая головой.
– Пыль.
Теперь тише.
Я одобрительно улыбаюсь.
Стены ущелья сужаются и почти касаются моих плеч, еще два шага – и мы снова окажемся в воде. За мерцающим прудом тупик. Я подхожу ближе и всматриваюсь в воду. Опускаю ногу и не чувствую дна. Опускаю по колено, но дна под ногами не чувствую. Даже если мы пересечем пруд, идти некуда.
Сквозь кремовато-красный камень сверкают швы кварца. «Чирик-чирик» какой-то крошечной птички, нашедшей убежище. Теперь их целый хор, и Йоханан в восторге от своей стихии, в окружении природы. Я пользуюсь случаем, чтобы на мгновение поставить его на край пруда, руки болят от его веса. Он крупноват для ребенка его возраста. Его голова больше, чем у любого ребенка. Захария и я смеялись над тем, что он так вырос еще до того, как научился стоять на крошечных ножках.
Снова чириканье птиц, и мальчик указывает пальцем на отвесный склон стены, сосредоточенно ища источник звуков.
– Та? – спрашивает он, указывая пухлым пальцем.
– Птица, – тихо отвечаю я.
– Бе.
Единственное слово моего отца за такое долгое время. Как мне тяжело вспоминать разочарование и боль, которые он испытывал. Усилие, которое он приложил, чтобы передать бессмысленным словом то, что было у него в голове.
– Бе, – снова пробует Йоханан.
– Птица, – повторяю я и снова медленнее: – Пти-ца.
Слышу за спиной эхо потасовки. Под ногами стучат камни, когда я спотыкаюсь о край бассейна, ища место, чтобы спрятаться, но знаю: не найду. Остается молиться, чтобы гора разверзлась и поглотила нас обоих. Как далеко сейчас солдаты? Не знаю. Я слышу, как кто-то пробирается через ущелье, отплевываясь. Йоханан смотрит на меня, прижимает грязный палец к губам. Киваю и повторяю жест.
Беру сына на руки, шевелю одной ногой, вдавливая в землю, а другой снова пробую воду. Опускаю ногу до колена. Рискую дальше, до бедра. Пальцы ног касаются илистого дна.
Слышны тяжелые шаги. Грохот падающих камней, когда кто-то по ним карабкается. Ворчание и тяжелое дыхание.
– Angustius est, – раздается голос старшего. – Minas! Perge! Perge! Porro indage![47]
– Quam sedulissime ago[48], – отвечает молодой солдат Минас.
– Sedulius age![49] – рычит старший.
Йоханан широко раскрыл глаза и молчит у меня на руках. Ласточка вылетает из гнезда, птенцы чирикают и чирикают, ожидая пищу.
– Audio aliquid, – кричит молодой солдат.
Он слышит. Я понимаю это слово. Ты ничего не слышишь, я думаю. Ты слышишь только птиц.
– Ищи! – отвечает пожилой солдат.
Плохо говорит эти слова на моем языке. Он свистит, свист отзывается эхом, я дрожу от страха. Я оглядываюсь, чтобы проверить ширину ущелья. Для взрослого человека в доспехах тесновато, но молодой солдат протиснется.
– Video aliquid, – кричит младший, резкий лязг его меча сокрушает скалу.
Видит. Еще одно слово, которое я понимаю. Он видит.
– Te aucupabor![50] – раздается его крик.
Птицы кричат и летят ввысь. Я не знаю, что он говорит. Но я знаю, что придет. У меня не остается выбора.
Я прижимаю Йоханана к груди, захожу в пруд и набираю побольше воздуха. Зажав ноздри ребенка, опускаюсь в воду с головой.
