Под водой я открываю глаза, глядя на рябь полной ванны. Флоренция чествует своего покровителя Иоанна Крестителя. Вода для очищения, вода для благословения. Когда дети рождаются, их крестят, иногда в течение нескольких часов, чтобы спасти их души от Лимба, если они умрут слишком рано. Крещение изгоняет врожденный грех и торжествует над злом. Ребенок чист и непорочен. За ним нет ни проступков матери, ни грехов отца.
Вода плещется о стенки деревянной ванны и выплескивается на пол, когда я встаю и снова опускаюсь. Почему чужая ложь и грехи выставляют меня дурой, и стыд липнет ко мне, как грязь к борову. Я задерживаю дыхание под водой. Вода остыла, но я еще не чувствую очищения.
«Не лезь не в свое дело». У меня в ушах до сих пор звучит пронзительный крик птицы.
– Не лезь не в свое дело, – предупредила мама Лючию.
Ярость на ее лице, когда я сообщила Лючии подслушанный фрагмент о моей будущей помолвке, что он художник.
– Она достигнет совершеннолетия, когда он созреет и будет готов жениться, – услышала я слова отца.
– Остепенившийся художник? Во Флоренции? – засмеялась мама.
«Не лезь не в свое дело. Не накличь беды».
Дерзкий изгиб бровей Лючии, когда она услышала о художнике; строгое предупреждение матери не вмешиваться.
Выражение лица матери, когда она снимала крышку с ведра с мукой, мои письма к Лючии, рассыпавшиеся по каменным плитам. Печаль, бремя знания в материнских глазах, которое я тогда не понимала. Приторный запах нашей кухни, ярость, пылающая у меня в груди. Руки мамы, сжатые в кулаки, не махавшие вслед, когда Лючия уехала в карете. Последнее молчаливое предупреждение не возвращаться. Не с ребенком от мужчины, за которого меня хотели выдать.
Тяжело дыша, я вырываюсь на поверхность. Снова и снова протираю кожу кастильским и гвоздичным маслом. Слезы смешиваются с водой из ванны и шелухой прошлого.
Со все еще мокрыми волосами, в гамурре, наброшенной на влажную кожу, я стучу в парадную дверь Бьянки. Она открывает и улыбается. Я не могу говорить, потому что плачу. Я не знаю, какой ответ будет труднее вынести. Если Лючия еще жива, я хочу с ней встретиться. А если она ушла, я никогда не увижу ее снова.
– Войдете? – спрашивает Бьянка.
Я качаю головой и бормочу извинения. И задаю вопрос.
– Она скончалась в Риме, – отвечает Бьянка.
– Простите, – говорю я.
– За два года до Babbo.
Она ждет, как я отреагирую на слово, которым она назвала моего мужа. Babbo.
– Allora! Заходите. Наверное, мы делаем из мухи слона.
Она берет меня под руку.
– Давайте выпьем. In vino veritas. Истина в вине.
В гостиной Бьянки истина зеленого цвета. На окнах висят пышные шторы бирюзового и зеленого цвета. Вижу кресла, ножки которых украшены резными виноградными листьями, сиденья, обитые изумрудным шелком с темно-зелеными бархатными подушками с кисточками. Полы покрыты шелковыми и шерстяными коврами, расшитыми виноградными лозами и дубовыми листьями. На насесте возле окна прихорашивается Малахит, под лучами света его перья блестят как драгоценности.
Бьянка предлагает мне тарелку печенья. Я беру одно, но не ем. Она берет одно себе.
– Перед смертью она долгое время была не в себе. Раздраженная, непредсказуемая. Не ела. Головные боли подолгу не отпускали. Она жаловалась, что руки и ноги немеют и холодеют, но меня пугало, что они пухнут. Перейдя из одной комнаты в другую, она задыхалась и хрипела. Мы нашли лучших врачей…
Она улыбается сквозь слезы, и мне стыдно, что я жду от нее подробностей.
– Колики художников, – говорили врачи, настаивая, чтобы она не рисовала, а молилась. Можете представить ее реакцию.
Она откусывает печенье и кладет на поднос.
– Я стала несдержанной. У меня уже два месяца срока, по словам врача. Марчелло посинеет.
Не знаю, означает ли это, что Марчелло будет счастлив.
– У меня двадцать четыре недели, – отвечаю я.
– Che splendido!
Она хлопает в ладоши.
– Возможно, родится в день праздника!
Она осеняет себя крестным знамением, чтобы помолиться за удачу родиться в праздник почитаемого во Флоренции Святого Иоанна Крестителя, в идеале – желанным мальчиком.
– Не знаю, с чего начать. Вы, наверное, хотите знать все.
В этом я не уверена. Если я хочу знать все, это зависит от того, какое оно.
– Я на вас не давлю, – отвечаю я.
Бьянка поднимается, чтобы наполнить маленькую зеленую чашку, стоящую на столе около меня. От запаха вина меня воротит. Таким был первый признак беременности – внезапное отвращение.
– Китайский фарфор.
Она возвращается в кресло и поднимает чашку, чтобы отпить вина.
– Муж коллекционер. Он будет в ярости, если узнает, что я их взяла. – Она крутит чашку и пьет. – Mi se. Mee-sir. Это значит загадочный цвет. По-моему, все цвета загадочные, не только зеленый.
Я чувствую озноб, который с тех пор, как я выздоровела после зараженного воздуха в Риме, бывает редко. Но холод начинается в груди, действует на руки и ноги, где становится жарко, и снова возвращается к сердцу. Обмахиваю лицо. Малахит пищит, чувствуя волнение.
– Все эти новости вас, наверное, поразили.
Бьянка открывает окно и приглашает меня глотнуть свежего воздуха.
