Малахит срывается со своего места, подхватывает клювом фарфоровую чашку, до которой я не дотронулась, вино плещется на пол.
– Подлая птица!
Бьянка топает ногой и протягивает ладонь.
– Брось сейчас же!
Птица повинуется. Взмахивает гигантскими крыльями, садится ей на плечо и отдает чашку госпоже. Она прижимается к нему носом, вознаграждая его за послушание своим недоеденным печеньем.
– Он выискивает редкие предметы и их продает, – говорит она, поворачивая чашку в руке к свету. – Мой муж, а не птица.
– Возьми печенье, – бормочет Малахит.
– У меня есть кое-что, что ему может понравиться, – говорю я. – Стеклянный сосуд черного цвета. Звучит не очень, но это трудно описать.
– Allora! Ни слова больше.
Она возвращает птицу на насест, отставляет чашку в сторону и открывает небольшой шкафчик. Качает что-то на ладони.
– Как этот?
Сначала я думаю, что это мой. Блестящий черный стеклянный сосуд такой же извилистой формы. Но потом я замечаю, что он меньше, аккуратнее сидит в ее ладони. И не блестит, как мой. Мариотто сказал, что их было два, и я решила, что один потерян. И опять от злости и отчаяния кружится голова. Я смотрю на сосуд в ее ладони. Рука так похожа на отцовскую. Его красивые руки, закругленные кончики пальцев, мягкие костяшки. Руки благородного человека, не художника.
– От Мариотто? – спрашиваю я, терзаемая ревностью, чувствуя вину. Хочется заявить, что мой экземпляр особеннее, чем тот, что у нее в руках. Его любила мать Мариотто. Он блестит.
– Он принес его мне на следующий день после ее смерти, – говорит Бьянка. – Ввалился, пьяный вдрызг. «Один для дочери, которой я не смог дать жене. Один для жены, которая заслуживает большего, чем я». В то время мне он не сильно понравился. Я имею в виду, что с ним делать? На полке не стоит, положить ничего не могу. Я была очень своевольной. Я знаю, в это трудно поверить.
На мгновение она чувствует себя неловко, но быстро приходит в себя.
– Он не спал, просто продолжал пить, – рассказывает она. – Однажды утром я нашла его снаружи на ступеньках. Голова свесилась между колен. «Моя жена знает, что я не ходил на Буччеллато ди Лукка».
Мы замолкаем, разорванные фрагменты наших жизней сшиваются воедино. Я благодарна ей за то, что она поделилась, и чувствую себя обязанной сделать то же самое.
– Я пыталась найти ее во Фьезоле, – говорю я. – И Риме.
– Может, и к лучшему, что не нашли.
Она зевает. Не знаю, усталость или скука.
– Марчелло объяснил, что он сделан по старинным технологиям. – Она возвращается к черному сосуду. – Он видел нечто подобное среди товаров купца из Родоса, который путешествовал в Египет.
При этом ее глаза затуманиваются мимолетным подозрением.
– Но папа сказал, что это от его матери. Сказал, что она умерла, когда он был ребенком.
Наконец-то история от Мариотто, которая кажется правдой.
– Мне нужно называть ее бабушкой. Но она для меня почти призрак, не как отец. Я вам кажусь бессердечной?
Она пренебрежительно машет рукой, прежде чем я успеваю ответить.
– Я не бессердечная. Правда. Но иногда так злюсь. На него. На обоих. Детская злость. Но я не могу смотреть на его картины.
– Даже в Сан-Микеле-алле-Тромбе? La Visitazione? – спрашиваю я.
Красивое лицо Бьянки обостряется.
– Проклятая картина, – говорит она. – Они дрались из-за этого, знаете ли. Чья это была идея. Как это должно выглядеть. Но я видела ее наброски своими глазами. Dio mio! Вечно спорили. Я была там, когда рисовали ту, что висит в обители Санта-Марии. Пожалуйста, скажите мне, что вы ее видели.
– Они? – спрашиваю я в замешательстве.
– Мне было шесть, когда они ее закончили, – сообщает Бьянка. – Babbo нарисовал две фигуры впереди, она – те, что на заднем плане. Если на картине требовалось нарисовать девочку, она всегда изображала меня.
Бьянка надувает губы.
– Но я видела, что молодая женщина на заднем плане не я. Я всегда ревновала к la pulcina во Флоренции, с которой был написан персонаж.
Я дрожу, у меня подкашиваются ноги. Отхожу и падаю навзничь, словно меня толкнули в грудь. Бьянка оказывается рядом. Подхватывает меня.
Малахит кричит: «Раскатывай тесто. Не лезь не в свое дело».
Mia pulcina. Мой цыпленок. Отцовские жирные губы у моего уха.
Зелень комнаты тускнеет. Память уносит меня от Бьянки. Я сжимаю баночку меда из Умбрии, отец пальцем протыкает пергамент. Сладкий запах меда, вонь остатков еды. Лючия за моей спиной, льняное семя и розы. Столько запахов, таких настоящих. Его затхлое дыхание в моих ноздрях.
Я складываюсь пополам, и меня рвет.
Кричит птица. Я затыкаю уши, но не могу заглушить визга птицы. Стонов отца, хрипотцы желания из его горла. Горячего вонючего дыхания у меня на шее. Волна за волной воспоминания поднимаются из моего тела на зеленые листья ковра Бьянки.
Просыпаюсь я в другой комнате, такой же желтой, как последняя была зеленой. Подо мной мягкое бархатное кресло. Ребенок моего мужа гладит мне лоб. Я пытаюсь сесть.
– Врач скоро придет, – говорит Бьянка.
– Меня расстроило воспоминание. Я скоро приду в себя, – отвечаю я, успокоенная золотым мерцанием, которое насыщает комнату.
