– Мать бы возненавидела этот цвет, – смеется Бьянка, толкая мне под голову толстую золотистую подушку. – Считала, что самая ослепительная в любой комнате только она.
Я понимаю, почему Бьянка создала пропитанный цветом мир. Каждая поверхность, ткань, подшивка, стежок. Она словно снова окунается в мир Лючии. Я обхватываю себя руками в очередном приступе озноба.
Бьянка поднимает золотистую шаль, накинутую на спинку кресла, и набрасывает на меня, нежно и тепло касаясь кожи.
– Оставьте себе. Это ее любимая.
Я вдыхаю запах.
– Как я по ней скучала, – признаюсь я.
А теперь ее рука в моей. Ладонь мягкая, как у Мариотто, теплая, как у Лючии. Рука в руке, как Элизабетта и Мария. Как Элишева и Марьям.
Струна, которую их нежная встреча затронула в моей груди. Как мне хотелось разделить это мгновение, испытанное ими. С матерью. С Лючией. С Элишевой, если бы такое было возможно. Если бы я заснула так же крепко, как Эудженио, меня бы затянуло в другой мир.
– Вы меня ненавидите? – спрашивает Бьянка.
Вопрос застает меня врасплох. Я заставляю себя сесть, качая головой.
– Клянусь, я не знала, что он женат. – Она крестится. – Только потом узнала.
– Нет, даже если бы знали, – говорю я вымученные слова.
– Между ними ничего не было, – рассказывает она. – Почти три года с последнего его прихода. Мать прервала все связи. Вы ее знаете, если ей что придет в голову. Она стерла его, словно он никогда не существовал. Изменила имя. Представлялась, как Клементия Сфорцоза.
Бьянка замолкает, и я вижу, что она думает, что сказать дальше.
– Она запретила мне с ним видеться.
– И вы послушались?
– Конечно нет, – отвечает Бьянка. – Я же дочь моей матери.
– И отца, – добавляю я.
– Увы, в моем теле ни одной покорной косточки. Я была на похоронах. Сан-Микеле был битком набит. Я стояла на крыльце. Пришло очень много людей, больше, чем я думала.
– Почему вы не подошли ко мне?
У меня напрягается живот.
– Я собиралась. Но когда вошла в церковь, на меня нахлынуло чувство вины. Я ведь обещала матери.
Я понимаю ее, эту вину. Чувство преданности матери, прицепившееся, как репей к фартуку.
– И меня остановило ваше горе, – говорит она. – Я дочь своей матери, но не до такой степени, чтобы украсть у вас это время. Время горевать. К тому времени я уже потеряла мать и знала, каково это.
– Так вы меня узнали, когда я пришла к вам?
– А теперь вы меня ненавидите? – спрашивает она, надувшись, как дитя.
Я качаю головой, но ничего не говорю.
– Она жалела об этом. Об их романе. «Больше боли, чем во время родов, и никакого подарка в конце!» – говорила она об отце.
– Он изменял, – соглашаюсь я.
– Во всех моих воспоминаниях о них – одни споры. Потом этот белый! Кашель и сплевывание после многих часов помола свинцовой пыли. Смешивание красок. Оба одержимы найти идеальный неуловимый цвет, который, как они вообразили, существует. Работали вместе, но постоянно соревновались. «Наш белый», когда они были вместе, «мой белый» – когда отдельно. Он приносил в ведрах камень, и уверял, что это приведет к успеху. В конце концов это ни у чему не привело. Проклятая белая краска! Тьфу! Я им говорила.
Она повышает голос.
– Синий – вот где деньги!
Она болтает, ворчит, и мне хочется заткнуть уши, чтобы не слышать ее напряженного изложения. Но ее голос отдаляется, и меня окутывает новая тьма.
У меня есть все основания считать, что меня предала Зия Лючия, родившая ребенка от моего мужа. Лючия, которую я обожала и в которой видела все качества идеальной женщины. Человека, имеющего свое мнение, не обращавшего внимания на других. Который любил без границ. Смотрел на меня так, как Элишева на Марьям. Но когда я представляю, как Мариотто и Лючия вместе перетирают пигмент, я унижена, глаза наполняются слезами еще более ранящего предательства. Они работали вместе, используя мои идеи, а я – в одиночку.
– Я считаю, что от этого она заболела, – говорит Бьянка, не обращая внимания или не видя моих мучений. – От этой пыли она стала раздражительной, глаза затуманились. На коже появились синие линии.
– И у Мариотто.
Я вспоминаю темнеющую синеву его десен. Насмешливые слова Микеля о том, что Мариотто пьет краску.
Бьянка подходит к картине над камином. Ультрамариново-синий рыцарь, убивающий дракона, стал более синим из-за контраста с золотом в комнате. Она проводит пальцем по завитку самого большого голубого дубового листа. Упирается в желудь.
– Из голубого купцы строили особняки, – говорит она, постукивая по картине. – Зачем тратить время на белый цвет? Это даже не цвет.
Точно так о навязчивой идее с белой краской спорили и художники. Они советовали ему бросить работу над краской и вернуться к живописи, качали головами, когда он чихал и возмущался с опухшими и покрасневшими глазами, растирая целыми днями свинцовый порошок.
– Без белого нет луны, – восклицал он. – Нет звезд на ночном небе, нет муки в хлебе, нет лилий в вазе. Ни туч, ни туманов, ни метелей, ни гор с мрамором.
Последнее адресовалось Микелю, он только что завершил работу над «Давидом».
