– Белый же там, где художник начинает и где заканчивает работу, в блеске глаз: прикосновение белого на черном зрачке – вот, что оживляет портрет. Без белого искусства не существует!
– Как и девственниц, – заключил Понтормо, на что все мужчины, кроме Микеля, одобрительно загудели.
– Муж объяснил мне, но я ничего не помню, – говорит Бьянка, которая думает не о белом, а о синем.
Она отрывает палец от желудя.
– Камень добывают в горах, разрушают его до пыли, из которой делают тесто. Тесто из камня? Неожиданно. – Ее восторг заразителен. – Потом добавляют воды, чтобы извлечь краску. Жидкость ярко-синяя. Мне представляется огромное волшебное озеро. Муж говорит, что я мыслю, как ребенок. Будто воображение – бесхитростное занятие.
Она замолкает и надувает губы.
– В любом случае синюю жидкость выставляют на солнце, пока она не выпаривается в порошок. – Она упирается руками в бока, довольная тем, что рассказала. – Какое тщеславие! И дурацкий, никому не нужный труд. Почему не использовать пыль, полученную вначале?
Я могла бы ответить, но не стану.
Она запрокидывает голову и хохочет. Я не могу удержаться и смеюсь вместе с ней, Лючия смеялась похоже…
– Пойдемте! – говорит она, беря меня за руку.
Мы поднимаемся по еще одному лестничному пролету на площадку, на которую с каждой стороны выходит по двери.
– У Лукреции Борджиа от алчности случился бы припадок, – говорит Бьянка, держа руку на дверной ручке.
Лукреция Борджиа – дочь покойного Папы Александра VI, и ее любовь к роскоши не уступает ее скандалам. Значит, у Бьянки есть то, что может вызвать зависть у женщины такой власти и богатства, и мое сердце колотится в предвкушении. Она толкает дверь.
Внутри струятся каскады черных шелковых драпировок, маслянистые и сверкающие, как кожа ужа. Они развеваются на ветру у блестящих белых стен. В центре стоит кровать размером в половину комнаты, вырезанная из черного ореха и задрапированная белыми шелками, вышитыми черными шелковыми нитками с розами. А над нами небольшой стеклянный купол, куда проникает свет, подчеркивающий драматизм черного на белом.
– Умерла бы от зависти, – продолжает Бьянка. – Шторы и кровать – morello di grana[51]. Стоят семи нарядов Лукреции. Я забрала это у мужа в отместку, когда он взял любовницу.
Лукреция Борджиа перенесла черный цвет из траура и одежды священников в моду, заказав шелк и бархат, которые ошеломляли своей роскошью и дерзостью. Черный так долго был цветом мрака, что бархатные платья вызывали смешанное благоговение и замешательство. Опасались, что они могут обольщать. Когда-то цвет, связанный с чертями и гибелью, на Лукреции черный стал символом богатства и желания.
– Будь проклята любовница.
Малахит влетает в дверь и садится на высокий столбик кровати, подпрыгивая и хлопая огромными крыльями.
– Негодяй, – говорит Бьянка. – Кто знает, где ты такого нахватался.
Она подходит к кровати и гладит птицу, которая мурлычет как котенок.
– Он сам научился этому звуку, – говорит Бьянка. – Сбивает с толку нашу кошку.
Она чешет Малахита под горлом, и полузакрытые глаза птицы сверкают от удовольствия.
– Комната навеяна отцовским подарком, – объясняет она, разжимая руку.
В руке у нее черный стеклянный сосуд, похожий на мой.
– Мое извинение за неблагодарность.
– Возьмите печенье.
Малахит клацает огромным клювом по стеклу у нее в руке.
Она сжимает пальцы.
– Негодяй. – Бьянка отталкивает птицу. – Печенье получишь, когда будешь себя хорошо вести.
Птица сердито опускает голову.
Она вновь размыкает пальцы.
– Кто б знал, что черный может сверкать, как драгоценность?
Я беру сосуд с ее ладони и поднимаю к свету, струящемуся с крыши.
Может, теперь я увижу его блеск. Я верчу его и так и этак. Ничего подобного. Чистый черный цвет. И это ошеломляет еще больше.
– Хочу узнать, что внутри, но муж говорит, что испорчу вещицу. «Не бывает так, что и волки сыты, и овцы целы». Попробуйте, тряхните!
Я подношу вещицу к уху и трясу. Ничего не слышу.
– Да не так, сильнее, – нетерпеливо советует она.
Трясу снова. Тихий стук.
– Allora! Принесите свой показать мужу, он о таких штуках знает все. – Бьянка восторженно хлопает в ладоши. – Он говорит: если сосуд не из Египта или Леванта, то стеклодув изучал искусство там. Хотя черный цвет необычен. А еще муж говорит, что мы можем никогда не узнать, какие сокровища в нем спрятаны. Возможно, там вещи, которые перевернут наше представление обо всем, к чему привыкли.
Я верчу сосуд в руках, поднимаю его высоко к куполу на свет.
Все происходит очень быстро: или Бьянка сначала визжит, или птица взлетает, потом визжит Бьянка, но прежде, чем мы пытаемся что-нибудь предпринять, Малахит выхватывает сосуд и вылетает в окно.
– Брось сейчас же, подлая птица! – приказывает ему Бьянка, наполовину высовываясь из окна и протягивая руку.
– Осторожно, – говорю я, хватая ее за юбки.
Малахит кружит над крышами, а Бьянка свистит и уговаривает, предлагая взятки и угрожая.
