Я вздрагиваю и просыпаюсь. Тишина. Тихо капает вода. Йоханан у меня на руках, сопит в грудь. У меня на лице капельки тумана. Ребенок ворочается, тянется ручонками к груди. Я начинаю его кормить. Он тянется пальцами к моим губам, и я насвистываю зов удода, как в нашей игре. Он расслабляется и долго сосет грудь. На кончиках ресниц блестят крохотные бриллианты воды.
Мимо нас к гнезду на стене пещеры стрелой взмывает ласточка. Глаза привыкли к освещению, и я вижу ее прекрасную работу. Маленькие катышки грязи, слой за слоем, чтобы хранить яички.
– Птица, – говорит Йоханан, отрывая губы от моей груди.
Он выучил новое слово, я прижимаю его к себе и целую в лоб.
– Птица, – говорит он, показывая толстым пальчиком.
И я снова его целую. Птица. Поцелуй. И так несколько раз, пока мы оба не заливаемся смехом.
Он пытается встать, опираясь на стену пещеры. Я ползаю по тесной пещере и нахожу полусогнутое положение, наклоняясь, чтобы выглянуть в щель, через которую мы вползли. Вода не колышется. Не могу определить, который час. С ужасом думаю о том, что уходить придется тем же путем, что и вошли. Опасаюсь встречи с солдатами, кидающими от скуки острые камни в птиц наугад или поджидающими нас, чтобы убить. Солдаты Ирода так же печально известны своим нетерпением, как и угрозами. Скорее всего, ринулись в деревню выполнять приказ, желая скорее возвратиться и получить вознаграждение и выпивку.
– Давай опять поиграем в воде, – прошу я Йоханана, который тянется за птичкой в гнездо.
Прислонившись к стене, он, шаркая, идет ко мне и падает в мои объятия.
Сначала я протискиваюсь из пещеры сама, потом вытаскиваю его. Мы переходим вброд водоем к подводной дыре в скале. Зажав ему ноздри, я ныряю под воду. Сначала толкаю его, потом пролезаю сама. Выскакиваю на поверхность и прижимаю палец к губам. Прислушиваюсь, нет ли солдат. Но слышу только чириканье птиц.
Мы идем по ущелью тем же путем, которым вошли, камни царапают мои усталые ноги. Когда ущелье открывается, меня встречает порыв пустынного воздуха, уже высушивающего наши мокрые тела. Я спускаюсь неуверенно, карабкаясь по щебню. И вот я уже на поляне, тайном месте, где растет дикий шалфей. Сандалии аккуратно лежат там, где их бросили.
Подо мной Эйн-Керем. Источник виноградника. Я облизываю губы, понимая, что хочу пить. Все время в водоеме меня ни разу не посетила мысль о воде.
Дует горячий ветер, и, если внизу и есть звуки, мне их не слышно.
Я спускаюсь по уступам, глядя вниз на деревню. Серебристо-зеленые листья оливковых рощ и перевитые лозы пустых виноградников. Вокруг них знакомая холмистая земля. Знакомая и чужая. Это чувство меня пугает, и Йоханан хнычет, крепко цепляясь за мою тунику.
Вижу, как развевается передо мной накидка, зацепившаяся за острые крючковатые шипы каперса. Спешу ее вытащить, но от нее осталась лишь половина, оборванные нити свисают. Перегибаюсь через стену уступа в поисках второй половины и нахожу тело мальчика-солдата. Он гораздо моложе, чем я себе представляла. Тонкие руки и ноги неуместно торчат в доспехах. «Прости меня», – умоляю я Владыку. Прости за то, что пойду дальше, а тело оставлю и не оглянусь.
К нам пробирается одинокая фигура. Я щурюсь, разглядывая, кто это.
Он поднимает голову, и я вижу, что это Иаков Младший, первенец Сары и Иакова Старшего. Я ускоряю шаг и спотыкаюсь, Йоханан громче капризничает у меня на руках.
Иаков тоже ускоряет шаг, и мы встречаемся, его маленькая грудь содрогается от рыданий. Он вытирает лицо руками, но поток слез не остановить.
Я пересаживаю Йоханана на одну руку и обнимаю Иакова другой.
– Они вырвали из рук матери Абдиэля и закололи, – рассказывает мальчик.
К горлу подкатывает тошнота. Йоханан цепляется мне за шею.
– Кого еще? – спрашиваю я.
Я говорю кратко: нужно заставить его перейти к делу и избавить от тяжести новостей.
– Всех мальчиков моложе двадцати четырех месяцев.
Йоханан плачет, цепляясь за мою кожу, и я крепко сжимаю его пальчики.
– Твоя мать? – спрашиваю я, боясь ответа.
– Она послала меня, чтобы я вас нашел, – отвечает он. – Чтобы рассказать о Захарии.
Он пытается держаться по-мужски, как велел отец, и рассказать мне о человеке, которого он, как и многие, любил, как отца.
– Бохан унес его с улицы. Тело Захарии.
Я слышу, что он говорит, но не воспринимаю.
– Ab-ba! – визжит Йоханан, услыхав имя отца, и показывает на деревню.
Я смотрю туда, куда он тычет пальцем, хотя знаю, что не увижу его. Не увижу, как муж поднимается нам навстречу.
– А Талия?
– Со своим отцом, – отвечает Иаков.
– Ab-ba? – снова повторяет Йоханан в поисках подтверждения, что мы возвращаемся к отцу. Возвращаемся в деревню. Домой. В семью.
Иаков снова всхлипывает, и я притягиваю его к себе.
– Ничего больше не говори, – прошу я.
Ради него и ради себя.
– Птица, – сквозь слезы говорит Йоханан, уткнувшись мне в плечо.
Словно новое волшебное слово обладает старой магией, которая все изменит к лучшему.
– В деревне подбирают трупы, – сообщает Иаков.
– Мы сможем их похоронить и проводить наших родичей в загробный мир.
– А вдруг солдаты вернутся? – спрашивает он, содрогаясь от нового ужаса.
