– В Муджелло есть один торговец. Стеклянную печь сложили на средства герцога, – говорит он. – Ублюдок перекупил лучших мастеров Мурано.
Он смеется над этим смелым поступком.
– Устройте мне, пожалуйста, встречу, – прошу я, чтобы он придерживался темы, а я вернулась к сыну.
– Ну устрою встречу, но рецепта черного стекла вы не получите. Рецепты древние, как финикийцы, и такие же молчаливые.
– Мне не нужен рецепт черного стекла. Я хочу знать, почему он сверкает, как звезды.
– Я замолвлю за вас словечко, сообщу, что вы придете, – кивает Марчелло. – Если они захотят открыть секрет ингредиентов, не попадитесь на удочку. Они вам их не поставят. Самое лучшее сырье у меня. Я достану все, что нужно.
Лючио просыпается, пока я думаю, в каком платье у меня будет более респектабельный вид. Он начинает хныкать, потом плакать. Я предлагаю ему колокольчики, связанные шелковой ленточкой, – подарок падре Ренцо.
Он отбивает их. Я предлагаю маленький резной галеон от Марчелло, и он разочарованно визжит. Я уступаю и отдаю ему сосуд, накидываю бархатный плащ, беру на руки, прижимая к боку. Пойдем вместе.
Торговец из Муджелло резко втягивает воздух сквозь коричневые зубы, когда я вхожу с ребенком.
– Это все?
Он мотает головой в сторону стеклянного сосуда, выпирающего из крошечного кулачка сына.
– Это подарок покойного мужа. Сын обожает вещицу, – говорю я.
– Мне надо взглянуть, – говорит он, стягивая линзу с цепочки на шее.
Я беру Лючио за руку.
– Синьор хочет посмотреть, – говорю я, и нижняя губа Лючио дрожит. – Протяни руку, чтобы он мог взглянуть.
Он смотрит на меня бледно-карими глазами. Я улыбаюсь, чтобы его успокоить. Он позволяет мне протянуть его руку.
Торговец наклоняется ближе. Я вижу, как смотрит на него Лючио: на лице сына нескрываемая обида.
– Могу помочь, – говорит торговец, засовывая линзу в карман.
Мне хочется плакать от облегчения. Хочется кричать от радости.
– Цена пятьдесят флоринов. И я заберу черный сосуд.
Я опускаюсь в старое скрипучее кресло. Сын у меня на коленях. Стеклянный сосуд у него в руке. Я беру клочок материи с древними словами, трогаю пальцами. Тихо падают слезы. Не из-за торговца, потребовавшего больше, чем мне накопить за три жизни. Из-за того, что держу на руках сына. Драгоценное благословение. У меня в руках теплая жизнь.
Льняная ткань, сотканная древними женщинами, давит на ладонь скорбью. Ткань, возможно, от одежды Иакова Старшего и Сары. Может, в нее пеленали ребенка, Абдиэля. До того, как он умер.
В деревне голосят, воют женщины. Я подхожу ближе, Иска падает на колени, лицо у нее в крови и грязи, туника порвана, из-под нее торчат груди. Рядом с ней трое мужчин, они ее утешают, уговаривают отдать ребенка. Увидев меня, она перестает выть и, вскочив, подбегает ко мне.
Я пересаживаю сына на одну руку, а другой хочу ее обнять. Но она резко останавливается, плюет мне под ноги, хватает землю и бросает в меня. Йоханан плачет.
Иеремия, муж Иски, хватает ее за плечи.
– Это Элишева, – говорит он и трясет, чтобы привести в чувство.
– Я знаю, кто она! – говорит Иска. – Ей повезло.
– У нее муж погиб, – говорит Иеремия. – У нее тоже горе.
– Она знала! Знала, что надо бежать и спасать ребенка. Она не страдает так, как мы.
Лицо Иски опухло от ярости. Она снова падает, и мужчины окружают ее, забирают ребенка и пеленают. Она машет руками, плачет. Из груди у нее вырывается стон, не похожий на человеческий. Звук раны, рвущейся в материнской душе.
– Мы похороним всех в Пещере Семей, – сообщает Иеремия. – Еще до темноты.
Страшно лежать непогребенным.
Иска рвет на себе волосы и накидку, ее худое тело напряжено, сухожилия дергаются, как будто она вот-вот сломается. Я становлюсь на колени, тянусь обнять.
– Уйди от меня. Уйди!
Она бросает в меня землей. Йоханан плачет.
Иеремия поднимает жену, и она прячет лицо у него на груди, рыдая и царапая собственную кожу, хныча и рыча, тянется к закутанному ребенку, которого держит племянник.
В оцепенении я иду за Иаковом Младшим в дом Сары и Иакова Старшего. Остановившись у их порога, я размышляю, будут ли все женщины деревни вести себя как Иска. Йоханан, мой маленький мальчик, живой у моей груди. Для кого-то чудо, для других еще одна травма, напоминание о потере.
Сара обнимает меня и касается моего лица, рук, чтобы удостовериться, что я на самом деле здесь. Но есть в ней что-то непохожее на прежнюю Сару, вялость, которая меня беспокоит. Девочки, Суссана и Ципора, тихонько стоят в углу комнаты, Иаков Младший подходит к ним.
– Иаков, иди сюда! Скорее! – зовет она мужа. – Йоханан здесь. Элишева с Йохананом. Какое счастье!
Она берет ребенка у меня из рук и осыпает его поцелуями.
– Чудесное благословение, – говорит Иаков Старший.
Сара передает ему моего сына, и я тянусь к нему, своему ребенку. Но Сара снова бросается ко мне, обнимает, целует в лоб, щеки. Я чувствую, как она дрожит.
– Малыш из Эйн-Керема.
