Иаков Старший поднимает моего сына к небесам, sh’maya, и у меня возникает порыв забрать его, вернуть на пустое, больное место у груди. Йоханан дрыгает ногами в воздухе и сердито смотрит на Иакова, выпустив слюну на нижнюю губу.
– Та? – говорит Йоханан, показывая на пол. На белый сверток, который я не заметила. – Та? – снова спрашивает он, но я не в силах ответить.
Там Абдиэль.
Абдиэль. Восьми месяцев от роду. Четвертый и последний ребенок Сары.
Не знаю, куда и смотреть. В глазах у всех недоумение, непонимание. Узел на полу, который не должен лежать неподвижно.
– Та? – настойчиво повторяет Йоханан.
У Сары подкашиваются ноги, и Иаков Старший ее поддерживает.
– Скамью, – командует он сыну. – Сядь, ḥavivta, сядь. Она не плакала, у нее шок, – рассказывает мне Иаков, отдав моего сына старшей дочери, Ципоре. И опять мне хочется его схватить и прижать к себе.
Но, наверное, теперь так и будет. Сын – всеобщий ребенок для любви и ненависти, а не только мой. Презираемый или нежно любимый, потому что избежал меча царя Ирода.
Иаков Старший откашливается. Сейчас он расскажет о муже.
– Присмотри за матерью, – говорит он сыну. Потом мне: – Тело отнесли домой.
Я не принимаю его слова. Тело. Разум прокручивает все, что я знаю про жизнь и неизбежную смерть. Но, очевидно, знания меня покинули.
Я борюсь со словом, которое заместило моего мужа. Живого, дышащего Захарию. Тело.
– Быстро произошло? – спрашиваю я. И удивляюсь, почему это важно. Зачем я вообще об этом спросила. Словно скорость смерти может отменить ее.
– С первого удара, – отвечает Иаков.
– Продолжай, – прошу я.
К смерти близкого человека хоть всю жизнь готовься – все напрасно.
– Погуляйте с Йохананом во дворе, – велит Иаков Старший дочерям.
Мне хочется возразить: «Оставьте здесь, чтобы я могла его видеть». Но я понимаю, что Иаков будет говорить откровенно. А Йоханан будет меня отвлекать.
Иаков ведет меня в дальний угол комнаты и начинает рассказ:
– С каждым убитым младенцем солдаты все больше зверели. Даже когда погиб десятый, Захария умолял их остановиться. Но они пришли по приказу Ирода и не уйдут, пока не перебьют всех маленьких мальчиков. Муж Иски велел ей спрятаться. Но она попыталась бежать на гору. Она видела, как ты ушла и не вернулась. Захария увидел ее и закрыл своим телом. Но солдат тоже ее заметил и пришел в ярость. «Отойди, не то убью!» – пригрозил он. Но Захария не сдвинулся с места, смотрел на небеса и взывал к Владыке мира о помощи. Клянусь, я видел sitra ahara на лице солдата. Зло. Глух к крикам детей и женщин. Он пронзил Захарии пупок, но тот не отступил, защищая до последнего вздоха.
– Хватит, – говорю я.
Будь у меня сила, я бы разодрала накидку. Комната плывет перед глазами. Крохотный сверток смутно маячит сквозь слезы.
– Сколько женщин?
– Все живы.
– А дочери?
– Уцелели, кроме одной, Агаты.
Талита, у которой только пошли месячные. Помолвленная и счастливая.
– Бежала за младшим братишкой, а тут лошадь встала на дыбы и сбила.
– Как далеко Ирод послал солдат? – спрашиваю я.
– Когда они появились, главный приказал, чтобы вперед вышли родственники Марьям, матери Иешуа. Если выйдут, других детей не тронут.
– Иешуа из Назарета? – спрашиваю я, и меня пронзает новая боль.
Я знаю, чьего сына они искали. Три месяца назад нам сообщили о рождении Иешуа. О его молодой матери, моей кузине Марьям, медленно восстанавливающей силы.
– Теперь надо похоронить детей, – говорит Иаков Старший, проводить их в мир иной, Alma d’Atei. Мужчины готовят место в Пещере Семей.
– Сколько жертв? – спрашиваю я.
– Четырнадцать младенцев и Захария, – отвечает Иаков Старший.
Я пытаюсь охватить разумом число погибших. Они такие маленькие на руках, но места в пещере не хватает. Опять появляется тошнота. Комната раскачивается и плывет перед глазами.
– Принесите Йоханана, – прошу я. – Принесите сына.
Внезапно меня охватывает порыв оставить дом дорогих мне друзей и никогда сюда не возвращаться. Я не скрываю тревоги, она звучит у меня в голосе. Я хочу обнять сына.
Я забираю его у девочек и в сопровождении Иакова Младшего отправляюсь домой. Отбросив вереницу образов, плывущих у меня перед глазами, я тревожусь, как наша деревня переживет это горе.
Обычно скорбящим помогают друзья и родные. Приносят еду и помогают с домашними делами во время shiv’a, семи дней траура после похорон. Но кто из нас не скорбит? Кто принесет поминальную еду?
Бохан ждет во дворе. Даже издали я вижу, что он рыдает. Талия рядом с ним, держит его за руку.
Я кладу спящего Йоханана на тюфяк в тени двора. Талия молча садится его охранять.
Бохан поднимается со мной по лестнице в нашу с любимым спальню.
Он останавливается за дверью. Я замираю на пороге.
Тело накрыто, фигура под покровом не похожа на мужа. Знакомое ложе, которое мы делили более четырех десятилетий брака, теперь стало местом скорби.
Я женщина и не могу омывать его тело, прикасаться к коже. Мне суждено каждую ночь, месяц за месяцем, в полусне протягивать руку к Захарии и натыкаться на пустоту, которую раньше заполнял любимый.
