Снедаемый ею, я однажды отправился к озеру Сарасвати на прогулку. По пути мне встретилась низина, окруженная со всех сторон высокими земляными холмами, поросшими зарослями длинного сахарного тростника и тамариска. Я сошел с лошади и некоторое время стоял молча, над моей головой виднелся кусочек яркого синего неба. На каком-то колючем дереве распустились пучки фиолетовых цветов, похожих на европейские васильки. Сами по себе эти цветы были невзрачны, но, объединенные в бесчисленное множество пышных соцветий, они укрывали всё кругом, словно фиолетовое сари. Покрывшие цветочным ковром землю в этой бесцветной, безрадостной чаще полузасохшего сахарного тростника, они будто праздновали приход весны, а могучие заросли почтенного тамариска, величаво и сурово возвышавшиеся над ними, глядя на озорное буйство красоты, недовольно отворачивались, и только мудрость, подаренная почтенным возрастом, давала им силы сносить это ребячество. Эти фиолетовые лесные цветы возвестили мне о приходе весны — не помело, не дерево судьбы[66], манго или мурайя, не лесное пламя или шиму́л[67], а соцветия какой-то неприметной, никому не известной лесной колючки. Но именно они стали для меня символом того, что весна вошла в свое лесное царство и богато украсила его цветами. Я еще долго стоял там, погруженный в свои мысли: мне, бенгальцу, было в новинку наблюдать, как лесные колючки, пышно укрыв соцветиями свои ветви, отдавали таким образом дань почтения весне. Как необычайно прекрасен этот холмистый лес! Как сурово его облачение, он словно отшельник, презревший мирское, неподвижно стоял, погрузившись в глубокое созерцание. Как величественен был его облик! В тот момент моя душа слилась воедино с суровостью этих полузасохших, лишенных цветов и листьев зарослей тамариска и сахарного тростника и с восторженной радостью буйных молодых лесных соцветий по случаю праздника весны.
Это было одно из самых ярких мгновений моей жизни. На небольшом кусочке синего неба над моей головой уже показались несколько звезд, а я всё стоял там, пока топот копыт чьей-то лошади не заставил меня вздрогнуть. Передо мной возник один из наших землемеров — Пуронча́нд На́рха, он возвращался в контору, завершив работу по обмеру земли на западных границах Бойхара. Увидев меня, он спешился и спросил:
— Господин, почему вы здесь?
Я ответил ему, что отправился на прогулку.
— Вам не стоит находиться здесь вечером одному, вернемся в контору. Это нехорошее место, господин. Мой помощник своими глазами видел в зарослях тростника по ту сторону леса огромного тигра. Пойдемте.
На обратном пути до меня издалека доносились обрывки песни, которую пел помощник Пурончанда:
Ниспошли на меня свою милость, Господь…
С того дня всякий раз, когда я видел цветы этого колючего дерева, мое сердце охватывала жгучая тоска по Бенгалии. Или когда помощник Пурончанда Чхотула́л напевал эту песню каждый вечер, выпекая лепешки в своей хижине:
Ниспошли на меня свою милость, Господь…
Стоя на берегу реки в окружении цветущих деревьев шимула, окутанный нежным ароматом соцветий манго, я порой думал о том, что никогда в жизни мне больше не выпадет возможность насладиться воркованием ко́кила[68], и однажды я наверняка умру страшной смертью в этом лесу, попав в лапы тигра или под копыта дикого буйвола.
Заросли тамариска продолжат всё так же неподвижно возвышаться над землей, а далекий равнодушный горизонт по-прежнему будет подернут дымкой.
В один такой тоскливый день, когда моя душа рвалась домой, я получил приглашение на празднование Холи от Рашбихари Сингха. Он был известным ростовщиком в этих краях, из раджпутов, арендовал государственные земли вдоль берегов реки Каро. Его деревня располагалась в двенадцати-четырнадцати милях к северо-востоку от нашей конторы, неподалеку от заповедного леса Мохонпура.
Отклонить приглашение было некрасиво, но мне совершенно не хотелось ехать в поместье Рашбихари Сингха. Все местные бедняки из касты гангота были его должниками. Он нажил свое состояние, мучая их до смерти и высасывая из них кровь. Люди и полслова боялись сказать против его самоуправства и зверств. Отряд его наемных громил с дубинками регулярно объезжал владения Рашбихари Сингха, и стоило только ему сказать привести кого-то, как беднягу тут же приволакивали. Если по какой-то причине Рашбихари Сингху казалось, что такой-то человек не выказал ему достаточно почтения по такому-то поводу или сам падал в его глазах, то у несчастного не оставалось никакой надежды на спасение. Рашбихари Сингх пускал в ход всю свою силу и уловки и не успокаивался до тех пор, пока не преподавал провинившемуся хороший урок.