Случайные встречи соотечественников вдалеке от родных пенатов — своеобразный, не такой уж редкий, но особо интересный, по-своему уникальный и увлекательный жанр человеческих общений. Коренное родство, единство языка и общность изначальных привычек-обычаев сочетаются с абсолютной анонимностью и знакомством по формуле «Здравствуй и прощай». Этот, как теперь любят говорить, микс рождает в душах исповедальные настроения, располагает к откровенности. Незнакомец или незнакомка — вроде бы чужие люди, а все-таки свои; казалось бы, не родные, но родимые. Иностранцу никогда не понять душевных излияний русского человека, равнодушно воспримет он их как информацию и только в лучшем случае удивленно вскинет брови. Но тот, кто из России, кто свой, он оценит искренность. Да и слушать будет иначе — одушевленно, сопереживая и сострадая. А человеку, по разным причинам застрявшему на чужбине, живущему в чужеродной среде, так важно выговориться! Может быть, не всегда только правда звучит в его рассказе или не вся правда, не исключено, что-то приукрашено или, наоборот, драматически сгущено. Но какая разница! Душа свободно дышит при вольной и добровольной, без тревожных оглядок и без опаски разглашения исповеди. И это главное.
Расспрашивать друг друга при таких встречах не принято. Каждый говорит о себе то, что считает нужным, и уж если вступил в разговор, то сразу приступает либо к больной теме, либо, что несравнимо реже, к самохвальству. Алевтине Андреевне, сразу было видно, приспичило излить точившую ее тоску.
— Вот доживаю здесь свой век, — начала она, закрепив знакомство глотком кофе. — Жить можно, хлеб да крыша в наличии, о доходах-расходах заботы нет... Но ведь не живу, именно что доживаю. Гуляю, вспоминаю, подчищаю архивы памяти — мусора немало накопилось, его уже пора сжигать... Меня сюда дочь поместила, у нее здесь и дом, и квартира, живи, говорит, мама, за границей, в свое удовольствие и на полном пансионе. Будет у тебя сплошной плезир. Вот и живу в этом плезире, со здешними лингвистами словом перекинуться не о чем. — И так грустно вымолвила она «Вот и живу», что сразу стало ясно: за фасадом ее внешне благополучного курортного доживания кроется бездонная тоска. — Знаете, Анна... Можно, к вам без отчества обращаться? Ваш возраст, мне кажется, позволяет, это я уже на склоне лет. Да, на крутом склоне. Прохаживаюсь здесь по бережку, а мысли и чувства на берегу Томи, куда девочкой бегала купаться, я же сибирского разлива. Могла ли в те годы гадать, что доживать век придется на испанском курорте? Вам, наверное, в Марбелье интересно, занятно, а мне... Верно сказано, неисповедимы пути Господни, жизнь так швыряет-бросает, что ни в сказке сказать... — Помедлила. — Сама я с Москвы, у меня небольшая квартирка есть, правда, район не очень. И когда муж умер, перебралась к дочери, она-то в самом центре живет, апартаменты шикарные. Ну вот... А у нее своя жизнь, свои представления о радостях. Она меня сюда переселила и считает, будто осчастливила, с лихвой дочерний долг исполнила, — искренне считает, ничего не скажешь. Не чувствует, что заживо замуровала. Уж я и так, и этак ей объяснить пыталась — да куда там, она лучше знает, где мне лучше. Знаете, Анна... Я же понимаю, что мое присутствие ей мешает, у меня свои привычки, возрастные, свои мнения, не всегда ведь промолчишь, нет-нет да и выскажешься от души. А ей это не по нраву. Хотела в свою келейку вернуться, да ведь уход какой-никакой нужен, а ей это неудобно. Вот и решила от меня деньгами откупиться — в ссылку, в Испанию, и с глаз долой. А мне московская жмеринка куда как дороже здешнего нью-йорка, извините за фигуру речи. У меня от рождения особая слуховая память, до сих пор помню, как у нас в квартире июньскими ночами комары звенели. Все бы отдала, чтоб снова услышать... А дочь позванивает, не забывает, пару раз в год прилетает, тогда и видимся. Вот такая у меня жизнь... Раньше надо бы о старости подумать, да кто ж осенью помнит, что зима на пороге? Жду утилизации, только и всего. Увы, это уже не обжалуемо.
Анна слушала молча, а сама думала: такую безрадостную изнанку своей внешне респектабельной, витринной жизни можно высказать только случайной незнакомке, с которой, вот уж правда, «здравствуй и прощай». А кому может исповедаться она, если даже себе опасается признаться в тайных чувствах, замурованных в бездонных глубинах души, куда ей самой вход запрещен? Замурованных... Очень точное, к месту словцо сказала эта Алевтина Андреевна.
А дальше произошло нечто и вовсе мистическое. Анна понимала, что эта женщина не нуждается в сочувствии, она просто облегчает душу, не рассчитывая вдаваться ни в подробности своей частной жизни, ни в детали марбельского доживания. И чтобы поддержать беседу, из вежливости задала абсолютно сторонний, пустой вопрос, позволявший уйти от темы разговора:
— А московская квартира у вас в каком районе?
— Далеко, почти у Кольцевой дороги, вы, наверное, о нем и не слышали, в самом конце шоссе Энтузиастов.
