Анна, как и большинство русских марбельцев, по вечерам взапуски мчавшихся к телевизорам, уже не пропускала новостные выпуски российских каналов, однако со стороны было невозможно разобраться в московских хитросплетениях, сопровождаемых лукавством комментаторов. А Вадим прилетал все реже, и она впервые перешла в режим ожидания; раньше она его не ждала — прилетит, ну и ладно.
Зато редкие домашние застолья, когда-то названные на вилле «Валенсо» журфиксами, хотя они давно перестали соответствовать своему названию, длились теперь по многу часов и превратились в подобие шумного дискуссионного клуба. От прежнего развлекательного стиля и следа не осталось, обсуждали вопросы, от которых напрямую зависели деловые связи, перспективы бизнеса и карьеры, а тут не до шуток. Умилительных чудаков здесь не было. Исторические горизонты заволокло дымком неопределенности, и успешные люди, каждый со своей историей, случайно собираясь за одним столом, обмениваясь слухами и политическими сплетнями, пытались сложить целостную картину происходящего в стране и предугадать черты завтрашнего дня.
Как и прежде, тон задавал Свирский, причастный к верхушке телевизионной мафии. Его считали наиболее осведомленным по части кремлевских, а также думских замыслов, и он с упоением развлекал общество рассказами о борьбе «нанайских мальчиков» в пределах Садового кольца. Впрочем, Анна запомнила, как однажды он отошел от своей традиции: оказывается, бывают случаи, когда мальчики вовсе не нанайские, драка идет настоящая и с тяжелыми последствиями для финансового здоровья.
Вездесущий Геннадий неизвестно каким образом закатился на совещание в Совете Федерации, на котором Строев и несколько ведущих сенаторов предсказывали скорый крах пирамиды ГКО и предлагали срочно перейти к плавающему курсу рубля, дабы сберечь валютные резервы. По тем временам это был очень смелый выпад против гайдаровского монетаризма, и, конечно, председатель Центробанка Дубинин — тот еще стервец! — категорически воспротивился, наотрез отказался поддержать требование Совета Федерации. Даже не прислушался, объявил сенаторов паникерами, ничего не смыслящими в устройстве финансового мира. Разумеется, по словам Свирского, Дубинин излагал свое неприятие плавающего курса в вежливой форме, однако твердокаменно.
Общество выслушало рассказ Геннадия с интересом, однако без энтузиазма, равнодушно, сочтя стычку сенаторов с кремлевскими финансистами рядовым эпизодом каждодневных паркетных баталий. Ну сказано же — «нанайские мальчики».
А 17 августа разразилась финансовая катастрофа — ударил дефолт.
После этого авторитет Свирского вырос до небес. Он успешно растолковывал марбельским приятелям путаные слухи о Кириенке, после дефолта канувшем словно в воду, — вроде бы спрятался в Вене, о большевистских замашках премьера Примакова и, конечно, о «родовых схватках» Ельцина, беременного проблемой преемника. Но разговоры на самые острые темы обычно затевал Гриша Чернов, единственный, кто почитывал «Независимую газету», на которую, по его мнению, была возложена самая почетная миссия — обосновать политические зигзаги трудовой Семьи и таких усыновленных Ельциным питомцев, как Чубайс, Березовский и иже с ними.
— Господа-товарищи, а кто из вас читал в «Независьке» вариации о Путине? — спросил он однажды.
О Путине застольные аналитики, разумеется, слышали, немало о нем знали, но — что еще за вариации? Гриша, хватит изобретать да фокусничать, говори по делу.
— Да нет же, мужики, ничего я не изобретаю. Статья так и называется: «Отчизна-мать в предвкушении нового мученика. Вариации в русле размышлений о Путине». Каково? Одно название чего стоит! Но самое-то главное, господа-товарищи, самое главное в том, что в статье этой впервые — впер-вые! — появилось слово «диктатор».
— О! Я об этой статье слышал! — воскликнул Ситкин. — Мне о ней мимоходом говорили. Но речь-то, насколько помню, шла, как раз наоборот, о том, что Путин будет не диктатором, а скорее мучеником.
— Языковые смыслы не улавливаешь, Валера, — усмехнулся Свирский. — Вот представь себе, что кто-то в 1937 году сказал: «Товарищ Сталин не тиран, а отец народов!» И где бы он после этого был? И был бы он вообще?
— Ну, это же Третьяков, он всегда бежит впереди паровоза, — тоже усмехнулся Вадим. — А расскажи-ка подробнее, я «Независимую» не читаю.
— Ты, по-моему, вообще ничего не читаешь, — съязвил Свирский и обратился к Чернову: — Гриша, и впрямь, ну-ка, расскажи, позабавь. А я свое добавлю, у меня насчет Путина тоже кое-что есть.
— Статья мутная, путаная, ее и не перескажешь, говорю же — один заголовок чего стоит! Но смысл в том, что на смену Ельцину нужно подыскать героя-страдальца, который сумеет консолидировать протест против кремлевской власти на потребу самой этой власти. А потому рано петь отходную и ельцинской эпохе, и Семье.
— Синьор Помидор, а ты попроще объяснить можешь? Без иероглифов? — сказал Ситкин. — Что-то мудрено очень, я в такой гвинейский учебник русского языка не врубаюсь.
