Она впервые утеряла душевное равновесие, потому что не знала, к чему готовиться, и не могла ничего планировать.
Маршруты были прежними. Анна прогуливалась по Авенида-дель-Мар, пила кофе в кафешках на Апельсиновой площади перед мэрией Марбельи, скучала в ресторанчиках Пуэрто-Бануса — кстати, в робкой надежде встретить Алевтину Андреевну, в разговорах с которой можно было бы отвести душу, — внешне все обычно, ритуал, отшлифованный годами заточения в чуждых стенах. Но в душе полыхал пожар. Она предчувствовала, что перемены в ее жизни будут связаны с обретением свободы, с окончанием срока подневольной аренды, — но как это произойдет, что ждет ее?
Известно и не требует доказательств, что ожидаемые роковые жизненные перемены по неведомым причинам всегда посылаются через такие изощренные события, каких уж точно не ждешь, о каких даже не думаешь, какие и в голову прийти не могут. И Анна не гадала, каким именно образом и на каком блюдечке с золотой каемочкой будут переданы ей ключи, которые отворят марбельскую клетку. Не гадала, просто ждала.
И дождалась. Как и сказано, через события, о которых она и помыслить не могла.
В одно из воскресений позвонила Виктория Хванская: напросилась в гости отведать кофейку в домашнем уюте, поболтать о том о сём. Как заведено, долго пересказывала новости и сплетни здешнего гламурятника, сетуя на падение московского интереса к марбельской недвижимости, но Анна сразу поняла, что местная «достопримечательность» приехала неспроста. Наконец, для приличия выждав полчаса, вдруг безмятежно, как бы мимоходом спросила:
— А Вадим Витальевич, видимо, отдыхает?
— Его нет, он на выходные не прилетел.
Хванская изобразила на лице крайнюю, запредельную степень удивления, аж до искусственной гримасы:
— Не прилетел?.. А я вчера видела его на Авениде...
Она явно была расположена углубиться в эту заманчивую, эпатажную тему, но Анна запретительным жестом ладони остановила ее. Хванская сказала все, что хотела сказать, исчерпывающе все, добавлений не требовалось. Однако остановить эту присосавшуюся пиявку было не так-то просто, скороговоркой она успела упомянуть, что Вадим Витальевич просил ее подыскать ему квартирку в многоэтажной новостройке Пуэрто-Бануса.
Анна прервала. Четко, отделяя слово от слова, сказала:
— Сообщите ему о том, что вы поделились со мной этой новостью. — Поднялась из-за стола, спокойным, ровным тоном скомандовала: — А теперь вон отсюда. Чтобы я вас никогда здесь не видела. — И, повернувшись спиной, ушла в дом.
Как ни странно, первая ее мысль была суетная: эта дура, эта духовная второсортность с грецким орехом вместо мозга думает, что чуть ли не смертельно ушибла меня, наказала, и с придыханием, с восторгом будет рассказывать всем и каждому, как меня кинул муж и с каким изыском она преподнесла мне столь приятную новость. Этой дуре — на голове не прическа, а не разбери что, какая-то мочалка — никогда не понять, никогда не узнать, что она сообщила мне счастливую, долгожданную весть о свободе. Боже мой, я свободна!
Возбуждение было столь сильным, что Анна торопливо выгнала из гаража машину и помчалась — помчалась так, как не ездила никогда! — в Пуэрто-Банус, чтобы побыть в одиночестве, подальше от мирской суеты Авениды и Апельсиновой площади, чтобы ненароком не столкнуться нос к носу с кем-либо из местной полубогемной стаи. В душе грохотали тамтамы победы над горькой судьбой, она непроизвольно, наверное, идиотски улыбалась, не считая нужным сдерживать эмоции.
Уже через пятнадцать минут, как всегда, оставив машину на стоянке за припляжным сквером — узкой полосой зелени, отделявшей проезжую улицу от береговой линии, она медленно, наслаждаясь обретенным только что чувством внутренней свободы, пошла к морю. Поймала себя на том, что даже мурлыкает под нос какой-то веселый мотивчик.
