Поселилась Анна у родителей и на следующий же день после прилета отправилась в соседнюю школу — прояснить возможности трудоустройства. Оказалось, учителя младших классов нарасхват, и Анна успокоилась: жилье есть, работа какая-никакая будет, а значит, жить можно. Конечно, впереди маячила уйма житейских проблем, однако, как ни странно, ей не терпелось «засучить рукава», чтобы поскорее разгрести их. В безмятежном почти десятилетнем марбельском безделье, где она пребывала как бы в статусе несовершеннолетней, избавленной от тревог завтрашнего дня, деятельная по натуре Анна порой даже мечтала о заботах по жизнеустройству. И вот теперь — милости просим в московский бытовой ад!
В первый же вечер по прилету, уложив Вальку на диван в гостиной, они, по традиции, заседали на кухне. Папа ограничился скупой мужской слезой, а мама и Анюта — да, она снова стала Анютой! — не стесняясь, плакали навзрыд. Это, конечно, были слезы счастья, хотя и с тревогой пополам. Кончилось мучительное десятилетие распада, семья вновь объединилась, да вдобавок с прибавлением — с внуком, вернулись надежды на скромное благополучие. А что принесено в жертву ради всеспасения... Ну что ж, что было, то было, сейчас не назад надо оглядываться, а вперед смотреть.
Старшие Крыльцовы уже были пенсионерами, но Александр Сергеевич снова читал курсы лекций в институте и дважды в неделю ездил в Москву из Кратова, где им с мамой жить было и удобнее, и дешевле. «Волгу» давным-давно продали, и он мотался на электричке. Великое благо, что удалось избежать ковровой — это папин термин — продажи вещей, создававших домашний уют: он имел в виду не утилизацию ковров, а ковровую бомбардировку нуждой. Даже торшер, вокруг которого шли споры при первых раскатах рыночного грома, предвещавших грозу, и тот отстоял свое место в гостиной. Но если бы не дочь, катастрофы не миновать... Впрочем, конечно же родители на ее переводы не жировали, кое-что откладывали на всякий случай, словно чувствовали, что придет время — и помощь понадобится самой Анюте. Ну вот он и есть, этот «всякий случай» настал. Сообща продержимся, а там видно будет... Разговор о Вальдемаре начал папа. Поначалу он позванивал, даже заезжал пару раз, а в последнее время совсем пропал. Что с ним сейчас, как он, неизвестно. Ну, женился — об этом Анюте известно, у него есть сын.
Тут-то Анюта и сочла нужным сообщить, что у Валькиного сына растет брат — сейчас спит в гостиной.
Родители ахали-охали радостно. Как-никак Вальдемар был у них в чести, а этот богатей Вадим, которого они никогда не видели, — кто его знает, что за птица. При таких настроениях папы и мамы Анюта решительно отстояла достоинства американки Ванессы, сказав, что дочь осталась в Марбелье временно и что вскоре она обязательно ее заберет. Но о причинах своего внезапного отъезда из Марбельи, не вдаваясь в детали, скрытничать не стала, правды не чуралась: супружеская измена.
Ну и слава Богу!
Когда прошли восторги долгожданной встречи и были даны ответы на первые вопросы, папа, слегка успокоившись от перевозбуждения, принялся просвещать Анюту по части нынешних российских реалий. Впрочем, вернее было бы сказать, что он воспользовался поводом поворчать о собственных волнениях и тревогах. А беспокоила его прежде всего экономика. Он объяснял, что при Ельцине экономика была нелюбимой падчерицей, в политике — сплошь девятый вал, и он захлестнул заботы об экономике. Но сейчас, когда пришел Путин, кажется, кое-что начало меняться, политическая пыль оседает. По мнению Александра Сергеевича, Путин не радикальный гайдаровский прихвостень, а косит под сторонника умеренного либерализма. Недавно лидер «Союза правых сил» Кириенко пытался всучить ему толстенный «кирпич» своей экономической программы, а Путин как бы невзначай отодвинул этот «кирпич» в сторону, проявил демонстративный неинтерес. Этот момент даже по телевизору показали — видать, неспроста! Красноречиво получилось и с символикой! Но наверху очень уж много интриг, что получится и как будет, пока сказать трудно. А Гриша Явлинский, к которому издавна благоволил папа, похоже, выпадет в осадок, у него слов много, а дел не видно.
Угомонились они поздно вечером, вернее, уже ночью. И наконец-то Анюта легла спать на своей подушке. В Марбелье подушки были чужими.
В Москву она летела с намерением как можно скорее позвонить Вальке и встретиться с ним. Где-то вдалеке от мейнстрима сознания, конечно, мелькала мысль о возможном повороте судьбы, однако желание увидеть его было абсолютно «невинным». Валька олицетворял для нее прежнюю чудесную жизнь, и общение с ним как бы символизировало возвращение домой. Но первые московские дни выдались такими суматошными, что она про Вальку попросту позабыла, а потом, слегка очухавшись, начав привыкать к новому образу жизни, сама удивилась: нехорошо, как же это я Вальке-то не позвонила?
