— Анюта, теперь моя очередь исповедоваться. У меня перед глазами по сей день стоит та первомайская демонстрация, на которой я впервые увидел тебя. Почти двадцать лет назад... Двадцать лет! Целая жизнь. А четыре года назад я говорил, что живу без радости в душе и готов ждать тебя всегда. Всег-да! Прекрасно помню тот разговор в парке Горького, не забыл ни единого слова и не отрекаюсь ни от единого слова, сказанного тогда. И когда ты вчера позвонила, я чуть с ума не сошел от радости. Ночь не спал, а увидев наконец тебя, вообще ошалел от счастья. — Умолк и долго молчал, по-прежнему медленно перебирая пальцами по столу, словно исполнял на фортепиано какую-то скорбную мелодию. — Я всегда мечтал, чтобы ты родила мне сына, именно сына, а не дочь, но не получилось, и ты знаешь почему. И вот теперь ты свободна, наши души снова вместе. Однако судьба-злодейка... Не знаю, что это — просто злой рок или наказание за что-то... Но теперь не свободен я.
Анюта ничего не понимала. Да, Валька женат, так было и четыре года назад, когда он клялся, что всегда будет ждать ее. Да он и сейчас не отрекается от своих слов. Что же изменилось? Он не свободен! Что, что произошло? Все-таки Земля круглая или плоская? Амплитуда переживаний была слишком велика. Как говорят в таких случаях, вечер перестал быть томным.
Теперь настала ее очередь молчать. Хотя в душе она не переставала повторять мамину молитву, запомнившуюся с детства, когда тяжело болела скарлатиной. «Живый в помощи Всевышнего...»
Он тяжело вздохнул, глядя ей в глаза, сказал:
— Да, я не свободен. У Галины, это моя жена, рак. Я не могу оставить ее, я борюсь за ее жизнь.
Это был тот Валька, в которого она влюбилась двадцать лет назад, — как ни удивительно, с облегчением подумала Анюта. Он не изменил ей, он не свободен, потому что глубоко честен и порядочен. Она пожертвовала их счастьем ради спасения родителей, а он жертвует их счастьем для спасения тяжело болеющей жены. Если он уйдет от нее, то зачахнет от мук совести, и они все равно не будут счастливы. Это рок! Рак и рок...
Оба молчали, осваивая новую жизненную ситуацию. Ни утомительных объяснений с просьбами «понять и простить», ни нервного выяснения отношений. Размышлять о том, как теперь быть и жить, было незачем, все предельно ясно, никаких претензий ни друг к другу, ни к себе — такова жизнь! И такие они! По-прежнему близкие, родные, но навеки разлученные. Не судьба!
Человека редко посещают минуты такой душевной ясности, когда в один-единственный миг становится прозрачно все и вся, когда необъятная совокупность мыслей и страстей, составляющих духовный мир, умещается в одно всеобъемлющее чувство, которое, словно магический кристалл, позволяет прозреть будущее навсегда и наверняка. Именно такое состояние души молнией озарило Анюту, и все вдруг стало просто: не нужны теперь никакие «линии поведения», отпало невольное женское стремление приподняться перед Валькой «на пуантах», нет нужды строить какие-то планы, обдумывать тактики и стратегии развода и женитьбы. Они — любящие друг друга, родные люди, но не любовники, они лишены надежд на совместное счастье, но их добрые отношения не только не безнадежны, а, наоборот, обретают новое качество. Мысленно они не только вместе, но и едины — всегда и во всем.
Готовясь к этой встрече, Анюта немало думала о том, в какой форме и в какой момент сказать о Вальке-младшем. Но теперь можно искренне, не опасаясь быть превратно понятой, порадовать Вальку-старшего. Должен же он знать, что у них есть сын, о котором он мечтал. И какой сын! Копия отца! Во всяком случае, внешне... Но Валька сидел с таким страдальческим выражением лица, что Анюта, которую, как говорится, «отпустило», которая обрела свободу в отношениях с ним, не без внутренней усмешки вспомнила картину Мунка «Крик».
— Валька, ты что? — И протянула через стол руку. — Я тебе сейчас скажу кое-что важное.
Но не успела. Он сделал предупредительный жест ладонью:
— Нет, это я сейчас скажу кое-что важное. Анютка, я ведь понимаю, как тебе будет несладко, одиночке с двумя детишками.
— Американочку Ванессу мне не отдали. Пока.
