Но московская жизнь быстро брала свое, потребности в немедленной, отчасти как бы знаменательной встрече с Валькой уже не было, и Анюта не поторопилась звонить. Родители уехали в Кратово, в квартире она осталась одна, при Вальке-младшем, которого предстояло определить в школу. И по вечерам у нее появилось время поразмышлять о новой полосе жизни. Вот тут-то ее, что называется, и обуяло, невнятности чувств — как не бывало!
Анюта вспоминала о горячем стремлении Вальки ждать ее всег-да, и вернулись чувства, какие испытывала, когда прилетала на похороны дедули. В тот раз, изнывавшая от марбельских излишеств, она охотно согласилась бы «жить в шалаше»: скромный учительский заработок и минимальные Валькины доходы ее не смущали. И сейчас Анюта с радостью ловила себя на мысли, что, окунувшись в суровую московскую реальность, по-прежнему готова на тихое, трудное семейное выживание — лишь бы с любимым человеком. Разумеется, она понимала, что Валька женат и на пути к счастью предстоит преодолеть множество препон. Но, в конце концов, миллионы супружеских пар разводятся достойно, не истязая друг друга разделами имущества. А она имеет полное право на Вальку, ради которого пожертвовала десятью лучшими годами своей жизни. Сбалагурила сама про себя: «За первое замужество мне положена медаль “За мужество”, заслужила я покой и счастье». И родила от Вальки сына. Боже мой, он будет потрясен, узнав о Вальке-младшем!
Она начала морально готовиться к тому, чтобы позвонить ему. Пыталась представить себе их встречу — уже совсем другую, нежели четыре года назад, когда увиделась с ним «просто так», осознавая невозможность каких бы то ни было отношений. Но теперь она свободна! И все волшебно изменилось, стало и проще, и сложнее. Так всегда бывает в жизни: новые возможности создают новые проблемы... Чтобы позвонить Вальке, ей надо было основательно собраться духом.
Конечно, номер ее телефона был у него со звездочкой, и она слова не успела сказать, как он закричал:
— Анюта! Наконец-то! Как ты, где ты?
— Я в Москве... Навсегда.
— Когда и где?
Она поняла, что он говорит о встрече.
— Я здесь новосел, еще не осмотрелась. — Сразу взяла шутливый тон. — Все в Москве теперь по-новому. Раньше кришнаиты по улицам с бубнами ходили, а теперь под аккордеон... Время и место назначай ты.
Они встретились на следующий день в каком-то небольшом ресторанчике вблизи метро «Парк культуры». Валька горячо обнял ее, расцеловал в щеки, отстранил от себя на расстояние вытянутых рук, воскликнул:
— Ты стала еще краше!
А вот он Анюту удивил. Во-первых, в приличном деловом костюме, сверкающие новизной туфли, аккуратная стрижка. Но, пожалуй, главное, что она угадала чисто женским да вдобавок любящим взглядом, — это скрытая за радостной улыбкой странная, неуловимая печаль на лице.
Он заказал кофе, эклеры и набросился на Анюту с расспросами:
— Рассказывай, что да как. Я так счастлив тебя видеть!
Разумеется, она много раз репетировала ответ. Но сочла нужным сначала задать встречный вопрос:
— А ты как? Выглядишь совсем иначе, я тебя просто не узнаю.
— Анюта, мне предложили хорошую работу, платят прилично. Я же тебя знаю, ты сразу спикировала на мой внешний вид. Поверь, он повседневный, и я тебе все-все расскажу. Кстати, есть что рассказать. Но сперва хочу услышать тебя.
Из ее глаз вдруг покатились слезы. Морально она полностью подготовилась к новой жертве во имя счастья любви — к «жизни в шалаше», но неожиданно выяснилось, что жертвоприношение отменяется. Без слез такие безграничные милости судьбы принять было невозможно.
— Анюта, что с тобой! Дорогая, любимая, что случилось?
И тут она «поплыла». Горько жаловалась на тягостное существование в Марбелье, на «золотую клетку», которую возненавидела; восклицала, как страстно четыре года назад, когда они встретились, желала сменить марбельское благополучие на жизнь с ним в шалаше, но тогда это было невозможно по очень многим объективным причинам. И вот теперь, по счастливому для нее стечению обстоятельств, она наконец свободна и вправе сама распоряжаться своей судьбой. Что произошло, не так важно, как-нибудь потом расскажу, но главное — кончились годы заточения, она снова в Москве!.. Она словно исповедовалась, вернулась та легкость общения, какая раньше была между ними, душа как бы оттаивала после долгих лет ледяного плена. И Анюта потеряла бдительность, не замечала, что ее откровения не отзываются встречными эмоциями, что Валька ни одним возгласом не оповестил об ответных переживаниях.
А когда очнулась от искренних исповедальных чувств, увидела, что та почти неуловимая печать печали, которую она сразу уловила на его лице, теперь явственно проступает через гримасу страдания. Непроизвольно воскликнула:
— Что случилось, Валька?
Он молчал. Молчал долго, медленно барабаня пальцами по столу, и видно было, что его тяготит какая-то тяжкая, очень тяжкая дума. Наконец взглянул ей в глаза:
