Звонил он, как говорится, просто так, потому что не решил, с кем «заседать»: во Дворце молодежи или с ОФТ? Кому руку подать, а кому кулак показать? За этой дилеммой крылось смятение, охватившее его уже не впервые. В голове шло кружение: чума холеры не лучше. Конечно, ОФТ он принять не мог, в его глазах они были сторонниками, даже защитниками гнилой командно-административной системы, которую давно пора отправить на свалку истории. Но вожди межрегионалов с их своекорыстными помышлениями ко благу потрясли его. Вот это режимоборцы! Ханжи беспринципные, с какой яростью они крыли рабочий съезд! В два веника метут, крепко зажмурив совесть, рвутся к власти. Радетели демократии? Нет, безбожники с именем Бога на устах. И этот демон демократии, апостол демагогии Бурбулис! Как они шельмовали ОФТ! Как они уламывали совестливого Сахарова, ломая все представления о порядочности! Сахарова, который публично заявил о том, что Горбачевым могут управлять закулисные силы. А ведь верно сказала Старовойтова: его дискуссия с ОФТ лигитимизирует съезд. И они костьми легли, чтобы не допустить встречи Андрея Дмитриевича с рабочими.
Сомнения снова одолевали его. Вспомнил «объятья ужасом» и подумал: прежние сомнения уже переросли в смятение, и теперь он движется к щедринским «объятьям страхом». Воистину, люди живут рассудком, а переживают сердцем. Боже мой, как нужна была ему в этот момент Анюта!
Заснуть он не мог долго, переживания донимали, как изжога. Пока не пришла спасительная мысль, неизменно помогавшая ему отсрочить принятие важных решений: надо прикинуть, где интереснее, только и всего. Чего терзаться? Зачем эти душевные муки, эти метания между «за» и «против»?
10
В старом, довоенной постройки, клубе Верх-Исетского завода с грязно-зелеными стенами и жесткими стульями людей было много, однако — не битком. Вальдемар сел в предпоследнем ряду и стал осматриваться. Обстановка резко контрастировала с просторным Дворцом молодежи в центре города, где заседали межрегионалы. Там были два роскошных по нынешним скудным временам буфета, с изысками — от чернослива в сахаре и лущеных грецких орехов до любых пирожных и бутербродов с отнюдь не магазинными яствами. Вальдемар лично приложил руку к организации этого гастрономического раздолья, настращав местных общепитовцев, и они постарались на славу. А делегаты рабочего съезда собрались на окраине, в плохоньком зале и бегали перекусить в заводскую столовку, которую, как гласило объявление, закроют в четыре часа, потому что там назначены чьи-то поминки. Вальдемар поневоле занялся сравнением «там» и «здесь», но вдруг на соседний стул плюхнулся средних лет мужик, худощавый, с волевым лицом, в повседневном темном пиджачке. И когда первым выступающим был объявлен член Верховного Совета СССР прокатчик Нижнетагильского металлургического завода Вениамин Ярин, сосед поднялся и пошел к столу президиума.
Выступил он просто, четко и очень доходчиво. Это была замечательная речь блестящего оратора, которую несколько раз прерывали аплодисментами. Ярин как бы задал тон съезду. И когда он вернулся на свое место, Вальдемар искренне восхитился:
— Вы потрясающе выступили. Поздравляю!
Ярин отмахнулся от комплимента, спросил:
— Вы кого представляете?
— Я не делегат, но специально прилетел из Москвы. Я и в Ленинграде был, в музее Кирова.
— В Ленинграде? — переспросил Ярин. — Я тоже был на том заседании оргкомитета. Народ уперся.
Тихий, полушепотом разговор пошел, и Вальдемар поинтересовался:
— Простите, как мне вас называть по отчеству?
Ярин снова отмахнулся коротким жестом руки:
— Вениамин, и всё. Этого достаточно. А вы?..
Услышав «Вальдемар Петров», удивился так же, как и все, кому Вальдемар представлялся по имени-фамилии. Сказал:
— Редкое имя для Петрова. Значит, вы москвич? Знаете, черкните-ка мне на бумажке ваши координаты. Мало ли, сведет судьба.
Удивительно, Вальдемара все и всюду принимали за своего. Что бы это значило? Или он и был таким: своим для всех и везде? Или он один такой в этом сумасшедшем мире — не с теми, не с этими и не с другими?
Только с Анютой.
А на съезде ораторы сменяли друг друга с учетом жесткого регламента — слишком многие записались на выступление. Говорили о разном. Запомнилось, как кто-то вызвал взрыв хохота:
— Это что же деется, братцы? Уралмаш превратили в уралмышь! Сидят тихо, не высовываются. В мышеловку за сыром полезли, вот их и прищемили.
