И вдруг произошло нечто. За спинами Вальдемара и Пирожка из боковых проездов, из подворотен, кое-где даже из подъездов ринулись наперерез плотные «боевые порядки» омоновцев со щитами. Они, словно ножом масло, разрезали людской поток, мгновенно перегородив Тверскую несокрушимым заслоном в пять-шесть рядов.
— Та-ак, классический отсечной маневр, — с тревогой комментировал Пирожок. — Это мне уже совсем не нравится. Зачем? Похоже, новая моссоветовская братва жесткач задумала. А с умыслом или по недомыслию — какая разница?
Сначала никто ничего не понял. Но через несколько минут по толпе зашелестело: у Маяковки тоже отсекли, в клещи взяли, западня! Пирожок привстал на цыпочки, пытаясь поверх голов разглядеть, что происходит сзади и спереди, ничего не увидел и досадливо, обращаясь не столько к Вальдемару, сколько к самому себе, произнес:
— Чуяло мое сердце, дело добром не кончится. Как писал Блок, нас всех подстерегает случай. Зацелует ястреб курочку, до последнего перышка... Надо отсюда выбираться, да поскорее. Бывайте! — И, несмотря на грузную фигуру, довольно шустро двинулся к левому тротуару.
Но не тут-то было. Разреженная толпа начала быстро густеть. Уже через десять шагов Вальдемару, инстинктивно устремившемуся за Пирожком, пришлось проталкиваться через тесноту. «Плющат, плющат», — все громче шумели вокруг. И вдруг громкий крик, даже не крик, а вопль:
— Провокация-а-а!
Это было жуткое зрелище. Плотные, в пять-шесть рядов, омоновские цепи короткими шажками медленно двигались вперед, оттесняя манифестантов в сторону Маяковской. Но от Маяковской в сторону Пушкинской точно так же продвигалась такая же мощная, многослойная омоновская рать. Это был поистине человекоубойный замысел: толпу как бы сплющивали, прессовали, нарастание толкотни ощущалось физически. В мозгу Вальдемара, оказавшегося в центре ежеминутно уплотнявшегося людского месива, мелькнуло: похоже на цикл сжатия в движке внутреннего сгорания, создающий давление для взрыва горючей смеси. Здесь тоже неизбежен взрыв — десять тысяч, попавших в омоновскую мышеловку, наверняка попытаются из нее вырваться. Давка создана намеренно — именно в расчете на взрыв! Никакой необходимости плющить толпу нет, с лихвой хватило бы просто не пущать по Тверской. А толпа, толпа-то минимум наполовину — пожилые люди, армейско-флотские отставники, некоторые в серых или черных шинелях. День Советской армии!
Да, это была необычная толпа, не стихийно-бунтарская, не истеричная, не паникующая. Без чьей бы то ни было команды, без вожаков, сплоченная глубинным чувством солидарности, она осознала замысел чудовищной провокации, затеянной новой московской властью, осмелившейся учинить в центре Москвы преступную, смертоносную «ходынку». И, несмотря на возрастающую давку, толпа начала перегруппировку. Те, кто моложе, крепче, словно повинуясь инстинкту, стали протискиваться к омоновским цепям, формируя ударный кулак по линии разделительной полосы. Они не шли на приступ, не задирались с омоном, не дразнили бойцов оскорблениями. Они вплотную, многие вполоборота, плечом налегли на, казалось, нерушимую стену, а толща людей, зажатых в западне, начала прижимать к омоновским щитам этот клин смельчаков, рисковавших погибнуть в давке, готовых на жертвенное заклание. Умолкли крики, наступила относительная тишина — над Тверской повис неразборчивый, негромкий тысячеустый гомон, похожий на волнообразное завывание; оно то затихало, то усиливалось, словно тысячи людей, не сговариваясь, без слов затянули «Э-эй, ухнем! Э-эй, ухнем!», которое испокон веку помогало русскому человеку надавить сильнее, с раскачки. Вальдемар видел, как в этом безмолвии, которое было страшнее воплей проклятия, над головами смельчаков бешено, на всю мощь работали резиновые дубинки, как зверски молотили протестантов охранители правопорядка.
Но силу ломит сила. Заградительная цепь сначала изогнулась под навалом человеческих тел, а затем лопнула, разомкнулась. И вслед за группой прорыва в проран, на свободу ринулись сотни людей.
Через несколько дней назначенный Гаврилой Поповым главный московский полицмейстер Мурашов, по кличке Гауляйтер, ловко смонтировал хроникальные кадры и отчитался по телевидению об успехе сил правопорядка. Молодой теплофизик и рьяный прораб перестройки, захмелевший от вседозволенности, представил список милиционеров, пострадавших в ходе усмирения митинга 23 февраля, и сдуру проговорился, что у большинства из них вывихнут палец правой руки. Несмотря на трагизм ситуации, эти «тяжелые травмы» повсюду комментировали не без иронии:
— Чем били, то и повредили!
