Глядя на Анюту, Вальдемар только сейчас начал в полной мере осознавать, насколько она глубже, основательнее и своих родителей, и его самого. Растерянность, какая охватила их, не в ее характере, по выражению Анютиного лица видно, что в ней идет напряженная внутренняя работа по освоению новых обстоятельств жизни. А что он, Вальдемар?.. Когда-то был весь в мечтах о грядущей жизни, свободной от советских ограничений, полной благополучия и увлекательных путешествий, а теперь — у разбитого корыта. Недавние сладкие планы растоптаны в пыль, мечты угасли, он раздавлен тисками новых времен, он всем чужой — от ворон отстал, да к павам не пристал, — впереди неизвестность, чреватая великими бедами и беспросветной борьбой за кусок хлеба с тонким слоем масла. Господи, до чего же круты чужие лестницы, по которым придется теперь ходить! Такой жизнью выживания и прозябания, придавленный нуждой, жил его отец. Упавший духом, сломленный, безнадежно потерянный для самого себя, что он может предложить любимой, прекрасной Анюте? С чем идет к ней? А дети, о которых она мечтает?.. «Иметь детей, кому ума недоставало?..» Нет, это не для него. Вспомнил давний разговор с Анютой на дачных улочках Кратова: не напрасно он не торопился с отцовством, не зря опасался... Он глядит в будущее со страхом, а она — с уверенностью в своих силах. Уж сколько за последние годы было доказательств, что он смотрит под ноги, а она — дальновидица! Ощущение своей ничтожности, никчемности, второсортности было ужасным.
В его сознании катастрофа на Тверской стала штормом, опрокинувшим лодку судьбы. «Они всего лишь два месяца у власти — и такое творят! Что дальше учинит эта волчья стая демократов с большой дороги, терзавшая митинговое стадо? Сказали “А”, да как бы потом по всему алфавиту не прошлись». Недавняя надежда на «переждать» вдребезги разбилась о безнаказанные бесчинства новых держиморд. Казалось, он хрипит в агонии и остается ждать лишь последних конвульсий.
Игра сыграна и проиграна. Вспомнилась арбатская гадалка...
Не стесняясь показать отчаяние, Вальдемар скрестил на столе руки, уронил на них голову, спрятал лицо и заплакал. Натурально, со слезой и негромкими всхлипываниями. После Тимура жизнь пошла юзом, а сейчас и вовсе разбилась вдребезги. Новая дурацкая, нелепая мысль одолевала его: он банкрот или идиот? И тут же стучался ответ: да какое это имеет значение, если теперь он на карачках, если «завтра» уже не наступит, если он попал в жернова эпохи и беду уже не изжить? Не осталось ни сил, ни локтей...
Словно ребенка, Анюта потрепала его по волосам, озорно взъерошила макушку:
— Валька! Ты что? Ну да, испереживался на этой Тверской, измаялся. Но теперь-то чего? — Натянуто улыбнулась. — У тебя легкие телесные и тяжкие душевные. Слава богу, жив-здоров. Остальное приложится, еще не вечер.
Но он слишком хорошо ее знал. Она прекрасно понимала, что его скупая слеза — от безысходности, от жизненных тупиков, от горького чувства грядущей мужней и отцовской несостоятельности. И намеренно уводила разговор в злободневную событийность.
Боже, как он ненавидел себя!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
Свой белый «порше» Анна всегда оставляла в подземном паркинге под Авенида-дель-Мар, иронично воспринимая эту прогулочную улицу как бульварный — в прямом и переносном смыслах — музей Сальвадора Дали: десять причудливых бронзовых фигур под открытым небом на ведущем к морю бульваре с фонтанчиками. Потом неторопливо — спешить некуда — поднималась к Апельсиновой площади. Но шла не напрямую, а «беспутно» петляла по узким, непроезжим улочкам старого города с десятками тесных магазинчиков, торговавших всякой всячиной. Они, впрочем, ее не интересовали. Она глядела под ноги — на мостовую, выложенную мелкими, в спичечный коробок, разноцветными камушками, увлеченно отгадывая орнаменты этой удивительной «подножной» мозаики. На уютной Апельсиновой площади, окруженной белоснежными домами — не выше трех этажей, — привычно устраивалась за одним из ресторанных столиков, заказывала джус, иногда кофе с пирожным и под сенью листвы, укрывавшей от южного жара, наслаждалась приятным, тонким, отдаленно напоминающим ваниль ароматом апельсиновых деревьев — диких, с медово-желтыми, горькими, не съедобными плодами, но чарующим запахом.
