— Живу неподалеку, шел сюда и видел: центр города оцеплен, даже в подворотнях укрылись наряды, милицейские газики. Спрашиваю у одного майора: «Чего такие строгости?» А у него настроение взвинченное, шумит: «Ни одна мышь у нас не проскочит! Нам сказано, ни одной пяди земли не уступить красно-коричневым. Мы этой патриотщине скрутим голову». Представляете — патриотщине!.. С военной точки зрения усмирительная операция разработана грамотно, а с политической и вовсе виртуозно. Чтобы задавить оппозицию, запугать ее, взяли святой день поминовения павших за Родину и решили показать «абсолютную силу». Как-то это не православно, парад цинизма, от демократии и щепоти не осталось. Мерзейшее дело. Тут как бы другое не вспомнить — «Триумф воли». Чувствуете, чем пахнет?.. Да и Гаврила Попов тип мерзейший, апофеоз негодяйства, оно у него природное, внутричерепное. Играет ва-банк. Ужо как ему от потомков воздастся за этот греческий хор в греческом зале. Это вам не музей козы в Урюпинске, сегодняшняя мышеловка войдет в анналы истории.
Кавторанг явно был предрасположен к беседе, но разгоряченному, в митинговом ажиотаже Вальдемару не до общих оценок. Вскользь бросил что-то не слишком умное:
— Да кто об этом негодяйстве узнает? Недоказуха...
— Не скажи-ите, — покачал головой кавторанг. — Приказы на военизированные злодейства в устной форме не отдают, без официальной бумаги никто их выполнять не станет. Да и разработку такой боевой операции фиксируют — под грифом «Секретно». Однако же в архивах они сохранятся, архивы под ноль не вычистить, а вот обнаружить следы чистки можно. И они станут свидетельством двойного преступления. Придут, придут времена, когда секретные архивы откроют и особое негодяйство Гаврилы Попова вылезет наружу.
— Как бы чрезвычайное положение не ввели, — закруглился Вальдемар и двинулся в сторону ближайшего проулка, чтобы выбраться из этой мышеловки. Эмоционально он был выжжен дотла, мечтал лишь об одном: скорее добраться до своего духовного прибежища, к Крыльцовым, и рассказать им о кошмаре на Тверской.
Устье Дегтярного — арка под гостиницей «Минск» — было перекрыто плотной цепью блюстителей порядка. Однако у правой стены оставалась узкая, в одного прохожего, щель, которую контролировал милицейский капитан. С головы до ног оглядывая желающих покинуть Тверскую, он сторонился и пропускал в Дегтярный. У Вальдемара проблем не возникло, подозрений он не вызвал и, вырвавшись на свободу, быстрым шагом двинулся к Трубной, чтобы нырнуть в метро. В мозгу на разные лады сверлила одна мысль: «Время нормальных человеческих отношений кончилось». Корил себя: «Идиот, вспомнил о воздухе, когда взяли за горло и не дают дышать...»
Горестные излияния Вальдемара слушали молча. Так же молча Александр Сергеевич достал из кухонного шкафчика графинчик и небольшую рюмку. Наконец с укоризной в свой адрес тяжело выдохнул:
— За что боролись, на то и напоролись... Репрессологи. Вот он, наш новый дивный мир. Да, Россия в обвале. — Без закуски опрокинул грамм тридцать, криво усмехнулся, посетовал: — Как тут не принять на разогрев души, чтобы не замерзла? Был застой, теперь запой. — Взъерошил пятерней волосы.
— Саша, да что же это делается! Это же Ходынка, Кровавое воскресенье! Какой ужас! — восклицаниями сокрушенно откликнулась Ксения. — Кто этот кошмар придумал?
— Я вам еще не все сказал, — для пущей нервовстряски вставил Вальдемар.
— Погоди, мама. — Анюта сосредоточенно теребила в пальцах чайную ложку. — Папа, помнишь, мы с тобой говорили? По поводу «любимцев публики» я тебя предостерегала. Даже про Попова этого, Гаврилу как-то говорила. Не было у меня к ним веры... Вот она, власть худших, по Оруэллу. Конечно, не думала, что они кнут включат сразу, с ходу. Но это им — нет, не обойдется.
