Нравственная чистота Валькиных устремлений, которые она не во всем разделяла, с первых встреч привлекала ее, — а к тому памятному февральскому дню они женихались уже лет семь. Вдруг промелькнуло петитом: конечно, она обожает своих родителей, однако ее духовным наставником был дедуля, у которого она переняла эту особую чувствительность к искренности помыслов — и своих, и Валькиных. Только с дедулей она могла быть откровенной до конца, только ему могла исповедаться до глубины души, как и было в тот раз, в то последнее «мирное» застолье, перед бурей девяносто первого года, разметавшей страну. Впрочем, воспоминания о кратовском застолье, тоже особо памятном, не сейчас, в другой раз... А тот серый февральский день, когда решалась ее судьба, вернее, когда она сама выбирала свою судьбу, Анюта — да, в те дни она еще звалась Анютой! — ради обретения семейного счастья была готова разделить с Валькой невзгоды и тяготы будущего беспросветного выживания, лишь бы оставаться вместе. Но она слишком хорошо знала, что он отвергнет ее самопожертвование, откажется взять в плавание по жизни на той утлой лодчонке, в какой, не изменив самому себе, оказался по обстоятельствам смутной эпохи.
Именно в те минуты его отчаяния, со слезой, она и приняла окончательное решение, к которому исподволь готовилась, — для того и созывала то кратовское застолье. Она тоже не изменила самой себе.
Это была ее Голгофа.
Дневной жар нарастал, ни густолиственный полог апельсиновых деревьев, ни солнцезащитные зонты уже не спасали. Пора возвращаться в ухоженную Сьерра-Бланку, в дом-крепость с высоким каменным забором, за которым не кипела, а волоклась изо дня в день однообразная, скучная жизнь, не обремененная ни жизненными заботами, ни душевными тревогами, не осененная ни эмоциональными порывами, ни высокими чувствами. На вилле «Валенсо» был сдвоенный бассейн — на два соседних домовладения, но пожилая чета Довбничей, тоже русских, для которых сын купил особняк в престижном районе Сьерра-Бланка еще на рыночной заре, бассейном не пользовалась. И Анна плескалась в нем в любое время. Медленно, без напряжения плавала брассом и снова вспоминала, вспоминала. Как обычно, вразброс, не увязывая отрывочные отблески былого в единую цепочку логически связанных событий.
Память теребил давний случай.
Однажды она купила скромную упаковочку «Эрл грея» в магазине «Чай» на Мясницкой — яркий, приметный, стилизованный под восточные мотивы дом с башенкой-пагодой, — и неторопливо, прогулочным шагом шла в сторону Лубянки, готовясь маленьким сюрпризом порадовать папу, который в прежние, благополучные времена любил навещать именно знаменитый, с роскошными интерьерами «Чай», убежденный в первосортности его товара.
Внезапно рядом затормозила помпезная иномарка, из ее задней двери выскочил пассажир и бросился к ней:
— Анюта! Как я рад вас видеть! Какое везенье! Вам куда? Я вас подвезу.
Это был белобрысый Вадим с «Кропоткинской, 36». Тот, который купил на аукционе «Волгу» за сто тысяч рублей. Этим он Анюте и запомнился.
Разумеется, она отказалась от предложения «подвезти», сказав, что до метро здесь недалеко. Но он настаивал:
— Вам на метро? Значит, путь не близкий. Анюта, бросьте вы эти стеснения, на машине удобнее.
Пришлось ответить более решительно, и Вадим развел руками.
— Жаль, искренне жаль.
Избавившись от нежданного ухажера, она тут же забыла о нем, продолжая наблюдать за жизнью московского центра, где в последнее время ей приходилось бывать не часто. В глаза бросались перемены: раньше улица выглядела празднично за счет мельтешения множества нарядных людей, а сейчас что-то неуловимо изменилось. Мясницкая по-прежнему была людной, но прохожие, погруженные в невеселые мысли, словно сговорившись, не поднимали головы, глядели под ноги — верный признак озабоченности. У перекрестка ее внимание привлек какой-то мужчина, двумя руками прижимавший к груди охапку ярких красных роз — не букет, а именно охапку, которая закрывала лицо. Его праздничный вид слишком уж дисгармонировал с общей серостью улицы. А когда они поравнялись, он внезапным движением протянул ей цветы, воскликнул:
— Анюта, от всей души!
Это снова был Вадим.
Она категорически отказывалась от пышной охапки, но он умолял и настаивал, угрожал, что сейчас швырнет розы на асфальт и при всем честном народе станет топтать их ногами. Из-за непомерных настаиваний, привлекших внимание прохожих, ей все-таки пришлось сесть в автомобиль. И пока ехали на Песчаную, он с тысячью комплиментов успел-сумел сунуть ей свою визитку, а затем выклянчить номер ее домашнего телефона. Со строгим предупреждением, что звонить он может лишь в самом крайнем, особом случае и галантным обещанием: «Будет так, как вы изволите хотеть».
Цветы Анюта оставила в машине: заявиться домой с таким невиданным букетом она, понятное дело, не могла. А Вадим, как ни странно, сдержал слово, позвонил только один раз — месяца через два-три.
2
Погода менялась.
