Вальдемар сидел в кресле с потертыми деревянными подлокотниками и жесткой наклонной спинкой, под которой едва прощупывалась слежалая за десятилетия поролоновая прокладка, — из румынского гарнитура, некогда купленного отцом, — и невидящим взором глядел сквозь распахнутое окно на неторопливое шествие облаков, вспоминая этот уходящий в небытие июльский день. Галина с Иваном гостили у ее деревенской тетушки под Воронежем, и ему, соломенному холостяку, приходилось самому изобретать нехитрые ужины.
Но сегодня было не до ужина. Погруженный во внутреннее созерцание, он действительно смотрел в небесную высь невидящим взором.
Со студенческих лет Вальдемар не любил нелепые, бессмысленные штампы вроде «невидящего взора», но сейчас с удивлением, умопостигаемо осознал, что в минуты духовного напряжения банальные словечки и истины способны предельно точно выражать чувства и настроения. Факт оставался фактом: Вальдемар смотрел на облака и не видел ничего, кроме того, что происходило в нем самом. Конечно, если бы в квадрате окна мелькнуло нечто иное, помимо курчавого облачка, это привлекло бы его внимание. Но на небесах царил абсолютный покой — во всяком случае, в той части Вселенной, где он обитал. Увы, на грешной земле, которую он мысленно обозревал, все обстояло иначе.
Сегодня сам Расторгуев сразу после обеда — его аж слегка разбрюшило, ремень отпустил, — пребывая в чрезвычайно благодушном настроении, пригласил Вальдемара в свой начальственный кабинет с аляповатыми признаками роскоши вроде глубоких пухлых кресел белой кожи, большого аквариума на постаменте из карельской березы и сервизного поставца, приспособленного под дарохранилище — для сувениров, — и сделал грандиозное предложение. Сперва экстравагантно для начальственных нравов и с обилием восклицательных знаков облагодетельствовал Ниагарским водопадом похвал по части трудолюбия, прилежности и прочих достоинств Петрова, а затем, совсем уж за гранью привычных отношений, сложившихся в их фирмочке, мягко пристыдил себя за то, что не удосужился загодя осовременить жизнеустройство такого ценного работника, не поторопился перевести его в иной людской разбор — ох и любил же Расторгуев эти старорусские словечки! — а попросту повысить его статус, зависящий в том числе от марки автомобиля, на котором человек ездит.
Но лучше поздно, чем никогда! Хватит кататься на «жигулях» далеко не первой свежести, пора пересаживаться на... нет, нет, даже не на «тойоту», не на «форд» — сразу на «лексус»! Чего равнять фунт с аршином! И потому он, Расторгуев, основательно поразмыслив и приняв во внимание интересы общего дела, предлагает Вальдемару шика-а-рную должность — руководящую, с небольшим штатом подчиненных и — обрати внимание! — с секретаршей. В отдельных конторских апартаментах, с охранником при дверях. Знатничать будешь! Станешь владельцем контрольного пакета акций новой, под тебя созданной фирмочки.
— Капиталец мы изымем из текущих доходов, — подкупающе урчал Расторгуев. — Твое дело будет бумаги подписывать да на «лексусе» кататься. Сладка уха из мелкой рыбы! — Хохотнул, но тут же сам себя подправил: зная въедливость и глубину познаний Вальдемара, не сомневается, что тот вложит в дело душу и сообразит что-нибудь такое, до чего он, Расторгуев, не додумался. — Очень уж люди измудровались, аж до чудачества, нужно влить что-то свеженькое, обновительное. Да и тебе, Петров, пора менять статус сообразно запросам жизни. О сынишке нельзя забывать, домашние затруднения, они, брат... Сам знаешь, на ухабистой дороге песен не поют. — Слегка разомлевший от красочности и образности своего спича, Расторгуев закончил патетикой: — Большие паруса только сильный ветер надувает, понял?
Мужик утробистый, толстомясый, он по особенностям фигуры передвигался утицей, с перевальцем. Отмеривая шажком ковер кабинета, позевывая после обеденного насыщения и получая удовольствие от легкой воркотни в животе, Расторгуев, видимо, чувствовал себя созидателем жизни, устроителем судеб, а потому настроение у него было вполне прекраснодушное. А складывать слова он умел.
Но глубокая задумчивость Вальдемара, сидевшего в потертом кресле перед окном, распахнутым во Вселенную, не означала, что он фраза за фразой перебирает в памяти извилистый начальственный монолог, прикидывая, по силам ли ему грядущее усердие, и упиваясь мечтами о благоустроенном завтрашнем дне. Голова уже не набекрень, не то что раньше. Для него вопрос бесповоротно решился еще в кабинете, ибо он хорошо знал расторгуевский норов и никаких воодушевлений не ждал. Плутяга! Но глупо было бы препираться, кривить физиономию. И, молча выслушав чуть не на всхлипе спич гендиректора, Вальдемар поблагодарил его за доверие, вставив важное словечко о том, что обязан известить — не посоветоваться, а известить! — о предстоящих переменах дражайшую супругу, и избежал ответа согласием. Хотя Расторгуев наверняка не помышлял об отказе. По-свойски, под ручку проводил до дверей, братски обнял за плечи:
— Выбирать «лексус» своего шофера пошлю.
