— Не ныть, Валька, не ныть! Нам-то по возрасту еще можно погодить. Папе труднее, ему за пятьдесят, успеет ли в этой другой жизни освоиться? Я за него тревожусь. Он считает, что лично в ответе за теперешний провал-развал, опоганился, потому и рюмочку стал поднимать — средней тяжести. Он же молился на Рыжова, ректора. А тот МАИ унасекомил и, главное, — это папа особенно ставит ему в вину, — отказался от предложения Ельцина быть премьером, поработать на Россию. Укатил послом в Париж, в зону комфорта.
— Ну, Александр Сергеевич тут ни при чем.
— Совесть, совесть его мучает. Мы всегда широко жили, папины друзья часто собирались. Я помню те чудесные разговоры на кухне, анекдотики про Брежнева. Все было замечательно. Но нет, захотелось чего-то новенького... Вот и получили. Теперь папа говорит: кругом хитрости и лести, не стало ни совести, ни чести. Корит себя.
— Получили по полной, это да. Куда дальше, если в Северодвинске — там атомные подлодки делают! — провели всероссийский конкурс голых сисек. Об анонимном сексе уже заговорили. Ты представляешь, что будет с поколением, идущим нам вослед?
— Да, очень уж вульгарно вокруг стало. — Протянула руку через стол — пальцы в пальцы. — Валька, у нас с тобой потрясающее единомыслие.
Но она, как всегда, глядела глубже. Подумал: «Я танцую от своей, личной печки, а она видит всю танцплощадку». В голове интегрально, как бы суммируя, обобщая все наблюдения, мелькнула мысль: мнения десятков людей, в основном его возраста, которых он возит, — пассажиры обожают диалоги с таксистами, — сводятся к одному: наконец настала свобода, один в восторге сказанул: «Лютая свобода!» — теперь можно всё!
Да, всё. Главную новостную передачу на государственном ТВ стал вести журналист радио «Свобода», всю жизнь клевавший СССР. Фильм «Покаяние» с извлечением из могил трупов возвели в шедевры. А уж «Детей Арбата», где историю наизнанку вывернули, и вовсе восславили. От столицы до далекой станицы жизнь с ног на голову ставят. А он, Вальдемар, и не ко двору, и не ко времени, у него сплошные утеснения. Пути в завтра не проглядываются, сплошные беспутья.
Анюта ответила:
— Но такси-то сегодня могут себе позволить только... Ну, ты понимаешь, о ком я. И о чем. Расслоение пошло стремительно. А как иначе, когда после высвобождения цен они скакнули в двести раз? В две-сти! Зато в магазинах всего полным-полно.
И он вспомнил, как некий поддатенький пассажир растолковывал ему свой маневр. О том, что с первого января отпустят цены, Ельцин объявил за месяц, в начале декабря. Ну я же не дурак! — посмеивался тот мужик. — Чтоб не продешевить, я товар и попридержал, в магазинах пустые полки, народ ярится. А это и Ельцину выгодно: вот до чего коммуняки страну довели, ату их!
Вспомнил он одно, а подумал совсем о другом. Впервые за многие годы они остались вдвоем в домашнем уюте и без счета времени, но говорят не о любви, не о личных проблемах, Анюта — да, да, именно Анюта! — переключила разговор на текущие всеобщности. Зачем, почему? И тут же явился ответ: она боится той темы, какую они обсуждали на памятной прогулке в Кратове, и уводит подальше от нее. Но ведь он тоже страшится даже мельком прикоснуться к главному, судьбоносному. О каких семейных планах судить-рядить в этой жуткой неопределенности, когда он слетел под откос и неизвестно выберется ли? А если воспрянет, то когда? И в какой мере?
А Анюта сегодня космически красива! Легкая косметика с акцентом на чувственные губы, на бесподобные, очаровательные карие глаза. Волосы в больших фигурных завитках спадают по обе стороны — голливудские локоны. Розовая полупрозрачная шифоновая кофта с напуском. Что делать? Что делать? Как жить дальше?
Анюта, как всегда, поняла его:
— Не кручинься, Валька, у нашего возраста еще есть время, хотя и не слишком много.
Он мгновенно перевел ее слова на язык их судеб: она говорит, что с ребенком можно еще немного подождать, жизнь должна наладиться. Протянул руку через стол, и опять — пальцы вместе в знак молчаливого взаимного понимания.
Потом спросила:
— Кстати, как там Костя с Региной?
— Орел, когда приезжает навестить маму, звонит. Говорит, вспомнил студенческие времена, по ночам вкалываю на товарной станции, а днем сижу у компьютера. Мы тоже когда-то подрабатывали разгрузкой вагонов.
— Его маме, наверное, тяжело, одна. Во всяком случае, морально тяжело. Напиши-ка мне ее телефон, как-нибудь позвоню, обрадую вниманием.
Вальдемар, прихлебывая, за что его всегда ругала мама, но так и не доругала, пил чай, радуясь этому чудесному вечеру. Анюта опять угадала его настроение, встала, подошла сзади, одной рукой обняла за шею, другой, словно он малое дитятко, стала ласково гладить по голове.
— Знаешь, Валька, есть такое присловье: несчастный ждет-пережидает, когда наступят лучшие времена, а счастливый радуется, что живет. Давай радоваться.
