— Профессор, лауреат... Какое это теперь имеет значение? Рано родился... Ксения, время безмятежного чтения газет за завтраком ушло, мы проваливаемся в нищету, продажа фамильных драгоценностей отсрочит агонию ненадолго. Смотри, что творится. В восемьдесят пятом году на минимальную зарплату можно было купить пятьсот буханок хлеба, а сегодня — только сто. Ты представляешь, как вздорожала жизнь! Куда нам тягаться с ценами, в рыночной гонке мы никто. А главное, беспросветно все, тупик. Времена стали не родными. Горе гибнущим!.. Бразилия объявила, что по пять тысяч долларов в месяц готова платить русским ученым, если они там примерят университетскую мантию. Может, поехать? С моей научной репутаций на ура примут...
— Ты прямо по Грибоедову: «Где же лучше? Где нас нет», — невесело усмехнулась мама. — Ладно... Лучше скажи, откуда эти сумасшедшие цифры? Ты вроде за хлебом в магазин не ходишь.
— Ох, Ксюша, Ксюша, в газете вычитал, вот откуда. И я еще не все сказал. Пишут, что за границу теперь донорскую кровь продают. Кровь на экспорт, а! До чего дожили... Для Лихтенштейна наладили выпуск титановых лопат — им, видите ли, грядки копать нечем. На деле-то для переплавки в ракетную сталь и, разумеется, не в Лихтенштейне. Танки стали продавать за рубеж — на вес! На ве-ес! Рехнуться можно. А Теплицкий на днях говорил о заказе оборудования. Институту нужны два шлифовальных приборчика, он сунулся на завод, где их делают, а ему: заказывайте партию из тридцати штук, тогда изготовим, а два — нет, не выгодно. Рынок! А некий премудрый философский пескарь в «Литгазете» требует ввести диктатуру для перехода к рынку, потому что 90 процентов населения против — он сам сей факт признаёт. Не знаю, как будет, но диктатура доктринёров уже есть. Помутнение умов! Перестройка-то поколебала державу и в чаду прогресса ушла по-аглицки, не прощаясь, бесславно усопла. Слова такого теперь нигде нет, словно ее и не было, словно пять лет страну не ломали. Помню, так же негласно, потихоньку сняли с повестки дня «Ускорение!», с которого вся эта катавасия начиналась. Я поначалу внимания не обратил, только потом сообразил, что к чему. Про демократию шуметь стали, судебный процесс над нашей историей учинили, внимание от насущных проблем отвлекли, под этот шумок с ускорением и покончили, не до него. Скверная шутка с нами приключилась: вперед — но задом... — И надолго умолк, переваривая тягостные мысли.
Анюта смотрела на отца и вспоминала, с каким восторгом он принял перестройку, как благословлял первые перемены, как увлеченно расписывал прелести наступающего дня, которые гарантирует демократия. И как сокрушается сегодня... Не хватает, чтобы с языка сорвалось горькое «обману-у-ли!». Раз в неделю ездит в институт, ежедневно обзванивает знакомых в попытках подыскать какую-никакую подработку по научной части. Горько шутит: «Для поддержания штанов». Но нет, кругом все рушится, профессор, лауреат никому не нужен. Рано родился. Никогда раньше она не видела его таким удрученным, даже обреченным. А Валька? За этим же столом несколько месяцев назад на свой манер, со слезой он тоже стенал от безысходности. Все, что дорого ей в этом мире, закатывает в асфальт каток ужасных перемен, совладать с которыми невозможно.
Что делать, как помочь? Она-то родилась не рано, вроде бы вовремя. Но что она может, училка начальной школы, не желающая идти на компромисс с совестью и преподавать в старших классах, где зарплата чуть выше, однако новые учебные программы коверкают представления о русской литературе?
Она чувствовала, в ней вызревает главное решение ее жизни.
Примерно через пару недель Крыльцовы отправились в Кратово — в узком семейном кругу отметить 95-летие дедули.
По телефону он со своим легким смешком оповестил Анюту, что активно готовится справить последний в своей жизни юбилей. А на вопрос, в каком смысле готовится, ответил:
— Вспоминаю прошлое, нащупываю поучительные уроки жизни. Что такой доживанец, как я, может вам в наследство оставить?
Стол в гостиной был накрыт непривычно бедненько: какие-то салатики, нарезка сыра и вареной колбасы, бутылка «Киндзмараули», которую они привезли с собой, — папа извлек ее из своих давних запасов. Но едва уселись, нарядно разодетая Зоя — в цветастой кофте с большими розами — торжественно внесла большой поднос. Комната наполнилась безумно аппетитными ароматами жаренной с чесночной приправой курятины. Воскликнула:
— Деликатес! Блюдо сезона! Пальчики оближете от этой вкуснятины. Окорочка!
— А-а, ножки Буша! Молодец, Зоя, — оживился папа, но не удержался от насмешки. — А ты случайно спирт «Ройял» не припасла? Они теперь в паре ходят.
— Нет, вы посмотрите, какие жирные, — не унималась Зоя. — Любо-дорого! Что ни говори, а умеют в Америке дело делать. Не то что у нас цыплята, синие. Давайте, гости, наяривайте. Еще есть, я с запасом нажарила, чтобы вдоволь.
Выпили за дедулю, и он, опорожнив треть бокала, сказал:
— Понимал Сталин толк в винах. Известно, «Киндзмараули», «Саперави» — его вино.
Папа рассмеялся:
