— Молодежь извечно в притязаниях смелая, так положено, живет словно во хмелю. А эпоху перемен понять не просто. Помню, в Союзе городов, аккурат семьдесят лет назад, на пару со мной работал в контрольном отделе Петька Полищук из Прикарпатья, там все Полищуки. Мечтатель был безудержный, о латифундии на Марсе помышлял — в шутку, конечно, но какой размах! Это сейчас жулики гектары на Луне продают, а в ту пору только одним терзались — есть ли жизнь на Марсе? Простоват он был, этот Петька. Помню, устроили нам коллективный поход в театр, на «Ревизора», тогда лозунг был: «Культуру в массы!» Он потом мне говорит: «Самое интересное так и не показали, ты не знаешь, Хлестакову удастся сбежать от городничего?» — Никанорыч негромко хохотнул. — Лез Петька в любую щель, цеплялся за все, что ни попадя, ну и превысил меру усердия, а в самый-самый момент пустил в портки, зубы у него так и не прорезались. Приходит однажды, бледный, растрепанный, говорит: «Серега, меня из ОГПУ приметили, к себе зовут». А служба в ОГПУ в те времена считалась почетом, с перспективой. Защищать советскую власть от ворогов! Так ты чего же, Петька, не радуешься? Пляши! А он: «Нет, Серега, я боюсь, там зверств много». И что ты, Вальдемар, думаешь? Года через полтора известно стало, что весь минский отдел ОГПУ в расход пустили. Уцелел Петька. Я его после войны случайно в Москве встретил, говорит: «Я инженерю, шагающий экскаватор сооружаю». А эти шагающие гиганты тогда как раз в чести были — канал Волга–Дон строили. Но я вот к чему рассказываю-то. Западенцы, они всегда против советской власти были, многие немцам служили, а после войны драпанули в Америку. Их там приняли, знали, кто такие. Мне, кстати, об этом сам Петька сказал, видать, какие-то корешки земляческие у него оставались. А сам он от полищуков еще до войны отбился и, по его словам тогдашним, послевоенным, человеческой жизнью живет. Вот какая судьба — нечаянная, извилистая, все у него было не так, как положено, а скольких напастей избежал.
Вальдемар вполуха слушал этот поток сознания, набор старческих воспоминаний. Промельком с огорчением подумал, что старик заметно сдал, угасает, уже нет былых мудростей. А в подсознании вызревала чудовищная, трагическая, необоримая мысль о том, что с Анютой случилась беда, укоренялось предчувствие роковой разлуки: он больше никогда ее не увидит. Но тогда для кого и для чего жить? Зачем? Смысл жизни исчезал.
С тех пор минуло немало лет. Не Жар-птица, а синица... Но жизнь ни шатко ни валко наладилась, обновилась. А душа ноет по-прежнему. Получается как в бородатом анекдоте: любит Машу, а живет с Клашей.
3
К последнему вечеру, вернее, к последней ночи Анюта готовилась заранее — надо собраться духом, в тысячный раз все обдумать. Предстояло кое о чем позаботиться и по-мирски.
На ее глазах самобичующие терзания папы перерастали в тяжелую форму депрессии. Разумеется, он не был склонен к алкоголизму и средней тяжести рюмочку — это ее придумка — поднимал скорее для виду, как бы показывая окружающим, что он не в своей тарелке. Глубокие переживания выплескивались через жестокий самосуд, через самоумаление.
— Интеллигент со стажем! С бабочкой! Дырка от бублика, а не интеллигент, безмозглый идиот, туземец, который прельстился яркими побрякушками. Интеллигент от слова «телега».
Потеряв светлое будущее, Крыльцов все чаще вспоминал светлое прошлое, находя в нем привлекательные смыслы, которых раньше не замечал, считая обыденностью. На фоне того, что творилось вокруг, именно они неожиданно заиграли яркими красками. Свободные цены, прыжки доллара, страсти вокруг приватизации и прочие сотрясающие новизны Александр Сергеевич воспринимал как фронтовые сводки, за которыми скрывались ужасающих масштабов людские потери — не умозрительные, а вполне реальные, рушились судьбы миллионов людей. На него, безоружного, не готового к внезапным временам, тоже мчался грохочущий танк гайдаровских реформ, угрожая раздавить, окончательно вышвырнуть из жизни. Крыльцов мысленно искал для себя окоп поглубже, в котором, свернувшись калачом, вжавшись в землю, без претензий на сносное существование, пусть впроголодь можно было бы переждать сегодняшний кошмар.
Но не находил. У него не было будущего.
Последний гвоздь в крышку гроба, куда заживо упекли его жестокие, беспросветные мытарства последних месяцев, забил сопляк в модной кожаной куртке и суперских кедах с яркими светлячками на пятках. На заправке, куда Крыльцов срочно рванул, чтобы заправиться перед очередным повышением цен на бензин, они не поделили место в очереди, и этот шкет, этот никто вальяжно, с пренебрежением и превосходством тыкнул:
— Папаша, ты рано родился.
Анюта помнила, в каком состоянии папа вернулся домой, — растерянный, потухший, с дрожащими губами. Рухнул на кухонную табуретку, опершись локтями на стол, пересказал случай на бензоколонке. Устало закончил:
