— И вот что я тебе, Саша, еще скажу. Между прочим, и тебе тоже, Анюта, чтоб знала и помнила, тебе жить долго. Эта книжица, — ладонью похлопал по ней, — это обвинительное заключение для тех, кто под этой обложкой прячется. Восемьдесят девятый год, он же решающим был, тогда каша и сварилась: Горбачев — президент, съезд депутатов, ликвидация шестой статьи. Да и народ обманывать уже незачем, народ после восемьдесят девятого уволили в отставку и думать-то о нем перестали. Народ свое дело сделал, за демократию проголосовал, а теперь нишкни, не отсвечивай. После развала Союза народ без парашюта падал, вот о землю и грохнулся. Вход в демократию оказался без выхода. Для народа ныне клянчат у англичан гуманитарную помощь, говядину из провиантских военных складов с истекающим сроком годности. Народ из саней в дровни пересадили, и пошла грызня за власть: Горбачев или Ельцин. — Снова похлопал ладонью по книге. — Они грандиозно народ надули, бессовестно. Но Гаврила отличился особо, демагог изощренный. Когда-нибудь, Саша, почитаешь, очень прелюбопытен этот постфактум. Я в нем вычитал, как поп-расстрига Якунин предлагал продать парочку Курильских островов, чтобы нарождающуюся святую демократию финансами обеспечить. А уж как эта публика догадлива оказалась! Равенством в нищете пугала, а для себя все заранее предусмотрела. Теперь армию превратила в сборище солдат для строительства своих дач. Да-а...
Паузой воспользовалась Зоя:
— Сергей Никанорыч, вот вы про Гаврилу Попова говорили, а я на днях была в станционном магазине, и там Двинский уж так его крыл. Так крыл! Аж вызверился.
— Кто такой Двинский?
— Наш, кратовский, электриком в сетях работает. Он на все митинги в Москву ездит, в июне — я запомнила, в самый длинный день, 22 числа, — был на марше голодных очередей в Останкине. В магазине он народу и рассказывал, что людей тысяч пятьдесят собралось да что там было.
— А Попов тут при чем?
— Ну как же! Двинскому у телецентра голову проломили, кровью залился, три недели маялся. После больницы первый раз в люди вышел, вот и рассказал, как все там было, Попова и клял.
— О том случае по телевидению говорили. Ну-ка, поведай нам, что твой Двинский наплел, да подробнее, — попросил дедуля.
— А что подробнее? Он говорит, народу собралось тьма, но омон всех отжал на проспект Мира, у телевышки всего-то человек сто осталось. Их до крови и измордовали, милиции-то было тысячи.
Папа, сосредоточенно барабанивший пальцами по столу, мрачно сказал:
— Зачем и почему этот жалкий пикетик до крови разгромили, не знаю. Но тут, отец, другое. Митинг заранее анонсировали, для того собирали, чтобы оппозиции предоставили эфирное время. А назначили на 22 июня. Понимаешь? И не просто на 22 июня, а на рассветные часы, символические. И громили пикет именно в четыре утра. Ты все понял?
За столом повисло гробовое молчание. Наконец дедуля, горько поморщившись, сказал:
— Ритуальная кровь... В святой день, в святой час... Нарочно ярят народ.
— Как сказал один грузинский авторитет, демократия — это вам не лобио кушать...
— Папа, а помнишь, Вальдемар рассказывал, какая буча была на Тверской 23 февраля? — подсказала Анюта.
— Я об этом и думаю. Словно специально святые даты для крови выбирают. Вот он, Попов.
— Двинский и говорит: ничего-о, что двадцать второго июня началось, то девятого мая закончилось. Может, они забыли?
Опять наступила тишина. Глядя на дедулю, Анюта понимала, что он о чем-то напряженно думает, знала его. Наконец он прервал молчание:
— Знаешь, Саша, о чем я кумекаю? Я ведь телевизор напролет смотрю. Мне больше и делать-то нечего: спать, есть да телевизор смотреть. И чувствую, накапливается во мне какое-то соображение, но какое, понять не могу. А сейчас, кажется, сообразил, дошло. Вот смотрю ельцинский канал «Россия». Ну, они горой за новую власть, они оппозицию, красно-коричневых мордуют вовсю. Оно понятно, для того их и создали. А канал «Останкино», он другой. Он... Понимаешь, Саша, вот есть такое выражение — «сеять вражду». Он и сеет, разжигает. Будто для него главное — всех со всеми перессорить. У этих телеканалов — оба, между прочим, государственные — задачи разные, это я точно говорю, руку на отсечение. Вот такое мое наблюдение. А смысла его я не понимаю. Ну и прикидывай.
— Господи, сколько же сейчас по стране людей, как мы, отчаявшихся, неприкаянных, своими же руками свою жизнь испоганивших, — тяжело вздохнула долго молчавшая мама. — Сергей Никанорович, грустненько ваш юбилей проходит, сплошь злободневности. Я-то думала, будут воспоминания, слушать вас всегда увлекательно.
Анюта поняла: мама аккуратно поворачивает разговоры в семейное русло, подняла бокал, воскликнула:
— Но сначала, дедуля, мы еще раз за тебя выпьем! Будь здоров, мой родной, чтобы ты еще много лет был с нами, ничего другого нам от тебя не нужно.
Мама поняла, что ее поняли, кивнула головой, продолжила:
— Сергей Никанорович, а вот скажите, по жизни вы были счастливы?
Дедуля надолго задумался. Попросил Зою убрать талмуд подшивки «Московских новостей», удобно облокотился на стол:
