— Удачно перестроился, в два прыжка из прошлого в будущее перемахнул. Из цекистов в президентскую рать, а оттуда прямиком в Белый дом. И снова при делах. Уж как ему сытно в ЦК жилось, а сейчас-то и вовсе обжористо. Ловко в разночинцев переобулся. Уж как партократов этих бомбили, а ему все нипочем.
В разговор вмешался очкастый — американистого вида, дорогой костюм «в искорку», черная бабочка:
— В народе после революции как судили-рядили? Коммунисты, они жиды, а большевики, они русские, хотя это были одни и те же люди. А партократы и цекисты — это разные подвиды членистоногих. Какой-нибудь секретаришка сельского райкома — он партократ, а кто был на Старой площади, тот карьерный цекист, кочующая номенклатура. Они-то и устроили политический аттракцион, невиданную в мировой истории революцию — сменили строй без смены лидера, Горбачев как был первым, так и остался. Вы верно сказали, сперва цекисты всем табором в Кремль вслед за ним ломанули. А чтобы стать для демократов своими, партию в унитаз спустили. Потом из Кремля — в Белый дом, одним махом всех побивахом. Это самая что ни на есть гниль. Я на междугородних перевозках сижу, есть вопросы, которые без этого Кульчицкого не решить. Вымогатель откровенный. Изощрен зело, азартно.
Все согласно кивали головами, сразу признав в очкастом человека глубокомыслящего. А он, поймав внимание, пошел дальше:
— А по поводу разночинцев вы мне глаза открыли. Я чувствовал, понимал, но не мог сформулировать. Вокруг Ельцина и впрямь разночинцы, вроде провинциала Бурбулиса. Но даже в Белом доме цекисты продолжают играть на две лузы — и на Горбачева, и на Ельцина. Кто победит, с тем и останутся.
Слушая эти неглупые речи, Анюта поняла, что получила отличный шанс показать, кто чем богат. Многолетняя жизнь с Валькой научила ее многому, вспомнились его негодования по поводу нечистоплотности межрегионалов. И когда сидящие за столом мужчины ринулись дебатировать мнение очкастого, она постучала вилкой по своему фужеру.
Тишина настала мгновенно, гробовая. Все уставились на Анюту с изумлением, отчасти даже испуганно, будто услышали не звон бокала — раскаты грома. А она спокойно обвела глазами мужчин и после театральной паузы сказала:
— Извините, что я прервала вашу беседу, хотя понимаю, что мужскую компанию, увлеченную политическими разговорами, мнение женщины не интересует. И все же позвольте...
Безусловно, для них это был пиковый момент. «Они просто обалдели, — мелькнуло у нее в голове, — заинтригованы, нетерпеливо ждут. Ну, сейчас я сделаю им жарко! Да речистее, с вывертами. И надо ловко ввернуть кое-что от дедули». Обратилась к очкастому:
— Мне ваши суждения, как принято говорить, легли на душу. И вот почему. — Снова интригующая пауза. — Мало кому известны слова Сталина, который ровно семьдесят лет назад, выступая на съезде контролеров, это предтеча народного контроля, его недавно ликвидировали, сказал: «Не кусайте за пятки, берите за горло!» Сейчас многие пинают коммунистов, толком не понимая, что произошло. А вы, что называется, взяли за горло, за самую суть. Но... мне кажется, кое-что вы упускаете, есть нюансы. — Опять театральная пауза. — С цекистами, которых вы справедливо осуждаете, вопрос сложнее. Они не просто играют на две лузы — они понимают, что в среде разночинцев они все-таки чужие, а потому играют на родного для них Горбачева, готовы в любой момент подставить ножку Ельцину, более того, уже сейчас потихоньку саботируют его благие порывы. И по взяткам вы правы. Разночинцы еще не научились так нагличать, как сподобились это делать в ЦК цекисты.
Сказать, что от ее спича все были в шоке, — значит не сказать ничего. За столом случилось легкое землетрясение, на нее пялились с выпученными от удивления глазами, никто не знал, что ответить, как продолжить или комментировать, пауза тянулась до неприличия долго. «Бриллианты в ушах» нагнула голову и сосредоточенно копалась в своей тарелке, видимо, размышляя о правах бездомных котят, — как раз такая, с брюликами в ушах, вчера витийствовала на этот счет по телевидению. Наконец Серж воскликнул:
— Виват! Это нечто бомбическое! Простите...
— Анюта, — подсказала она, угадав его затруднения.
— Да, да, Анюта. Скажите, пожалуйста, кто вы по профессии?
— Учитель русского языка и литературы.
Над столом прошелестел невнятный гомон облегчения, суть которого можно было бы выразить словами: «А-а, тогда понятно. Оно конечно».
Никого из сидящих за столом Анюта не знала по имени. Но ее имя теперь знали все. Это были минуты славы, пусть и локальной, самолюбивого торжества, сокрушительной победы в состязании за мужское внимание над сверкающей бриллиантами застольной конкуренткой.
