Однажды в России полностью

К тому времени все на свете изменилось, и памятный разговор на дачных улочках Кратова расставил точки над «i». Впрочем, и их отношения теперь стали совсем иными. Для первокурсницы пединститута дипломник МАИ был непререкаемым авторитетом, познавшим все премудрости взрослой жизни, она, раскрыв рот, слушала его сентенции относительно всех и вся — от преимуществ научной карьеры до сомнений в таланте Пугачевой. И без тени сомнений принимала Валькину точку зрения, считая его аргументы неотразимыми. Но с годами кое-что стало меняться. Восторженность, с какой Валька воспринимал новые веяния жизни, уже не всегда тешила ее. Она мало смыслила в политических хитросплетениях и не возражала, не затевала дискуссий, однако порой все же урезонивала его фонтанирование. Анюту, далекую от перестроечной круговерти, интуитивно тревожила эта бешеная кутерьма, в сердце копилась тревога за будущее. Скорее всего, эти озабоченности были следствием ее разговоров с дедулей, который в горбачевских «антраша» и «сальто мортале» улавливал зловонные смысловые нюансы, угнетавшие «помойными мыслями». Его опасения очень плотно ложились на ее природную вдумчивость. Она не понимала сути идущих, — нет, мчащихся! — перемен, но именно это непонимание и беспокоило, рождая в душе дурные предчувствия.

А когда Валька зашатался, — она помнила, первые мозголомные сомнения стали одолевать его после командировки в Свердловск, — Анюте пришлось «накапать ему корвалола», разумеется в переносном смысле. Ее терпеливые успокоительные вразумления вернули Вальке душевное спокойствие, заставили кое-что переосмыслить. С того времени так и повелось: не корча из себя супермена, отважно воюющего на два фронта, он без нытья и горьких отчаяний искренне, по-родному признавался Анюте, что при неожиданном политическом разломе он нигде не чувствует себя своим, что для всех чужой и, как жить дальше, не знает. А она находила слова — не утешения, нет, слова, помогавшие ему укрыться от гнетущей реальности и внезапных невзгод в их любви, душевном тепле и взаимопонимании. Но и сама все глубже погружалась в размышления о будущей жизни. В отчаянной попытке понять саму себя она решила танцевать от печки, затеяла скромное застолье в Кратове и как бы возродила обстановку прежних счастливых времен, позвав Костю с Региной. Ей надо было кое в чем убедиться. Эмиграция Орловых в Ярославль расставила все точки над «i».

О женитьбе, которая обязательно должна сопровождаться рождением первенца, речи уже не шло: а если не рожать, то чего суетиться, и без штампа в паспорте все путем. Но потом наступил кризис: по жизни Валька оказался у разбитого корыта. Анюта не могла забыть его горьких слез, когда он заявился к ним после трагедии на Тверской, и с тех пор думала только о том, как помочь ему, как спасти его. Она без тяжких раздумий отказалась от мысли о ребенке, дав себе самой согласие на то, чтобы подождать до лучших времен, которые когда-нибудь да наступят. Она готова была немедленно, вопреки жутким, устрашающим обстоятельствам жизни, выйти за Вальку и уже без помощи папы вдвоем выгребать против течения. Она всегда любила его, но теперь он стал для нее светом в окошке. Возвысившись над ним, став первой в их тандеме, она относилась к нему с материнской нежностью, любая жертва ради него была ей не в тягость. Не выдержав постперестроечного кошмаринга, разуверившись в себе и в человечестве — пылинка в вихре времени! — пропадающий, но не пропащий, этот честнейший, искренний, но чрезмерно увлекающийся родной человечек сломался. Затерявшийся в новых временах путник, он без выпивки шел по ним на нетвердых ногах, и она считала себя обязанной поддержать его в горестные дни разочарований и бедствий.

Ничуть не меньше душевных хлопот доставлял и папа. Он тоже сломался, безжалостно укоряя себя за то, что он называл пособничеством. Однажды в тяжелом полуночном разговоре наедине — на кухне — в его устах прозвучала страшная фраза: он чуть ли не руки готов на себя наложить от безысходности. Вот напьюсь, лечь бы на диван, ноги вытянуть, а потом и протянуть. И всё! Но как мама? Он обязан жить ради нее, он обязан обеспечить их старость. Но как? В свои пятьдесят с гаком таксовать, подобно Вальдемару, с утра до ночи, пока не хватит за рулем инфаркт или инсульт?

У Анюты сердце упало.

В одно из воскресений она отправилась в Кратово. Дедуля был единственным, кто в те ужасные дни сохранял бодрость духа и трезвость мышления, объясняя свою жизнестойкость возрастом. Он пел свою песню: что мне на краю вечности надобно? Молю Бога, чтобы вознестись на небеси без мучений. Зоя кормит-поит, болячек полно, да по врачам бегать уже незачем, Господь и без того щедро годками наделил, живу припеваючи, от жути теперешней почтенными сединами огражден. Но за внешней невозмутимостью, за напускной бравадой искрило. Снедали неотступные думы о тех, кого он не в самые лучшие дни оставляет в этом бренном мире. При Анюте часто вслух спрашивал сам себя: что я могу вам завещать, в наследство оставить, чем на будущее подсобить?