В тот раз она на складном стульчике пристроилась рядом с дедулей, сидевшим в летнем кресле, и откровенно поведала о папиных настроениях. Он долго молчал. Наверное, думала Анюта, как обычно, роется в памяти, чтобы извлечь из нее поучительные истории каких-то прошлых людей со схожими судьбами; за долгую, да вдобавок «контрольную» жизнь, которая располагала к знакомству с людьми в затруднительных для них обстоятельствах, через него прошли тысячи счастливцев и столько же страдальцев. И не ошиблась, Никанорыч действительно, словно карточки в библиотечном каталоге, перебирал годы и десятилетия, вспоминая, как выбирались из тупиков жизни те, с кем довелось ему знаться.
Ничего путного на ум не шло. И вдруг — словно выстрелило: Колодяжный! Ну конечно же Дмитрий Львович Колодяжный, с которым они поочередно вели синхронный перевод на заседаниях штаба в Гвадалахаре. Любопытный был человечек, забавный. Малого росточка, тщедушный, он отличался веселым нравом и смешил всех еврейскими анекдотами. В Испанию Колодяжного кинули с руководящей должности во Внешторге, которую оставили вакантной до его возвращения. Языком он владел отменно, Никанорыч запомнил, как однажды в часы отдыха они устроили состязание на лучшее знание испанского, пригласив судьей командарма Кастильо. По очкам Никанорыч продул. В Москве «испанцы», сдружившиеся под Гвадалахарой, перезванивались, изредка даже встречались. А Колодяжный исчез, сгинул. Что с ним да где он, расспрашивать в те времена было не принято. Все всё понимали. Но после войны, в середине пятидесятых, Никанорыч лоб в лоб столкнулся с Колодяжным на Пушкинской площади.
Обнялись, присели на бульварную лавочку, и Дмитрий Львович поведал свою историю. Никанорыч был потрясен: все в точности так же, как было с ним самим. Один к одному. Как под копирку! В 1937-м вернулся во Внешторг, а там идут аресты, одного за другим берут. Ждать своей очереди да штаны высушивать, от страха мокрые, не стал, через три дня, не предупредив начальство, не вышел на работу, бросил квартиру, вещи — дело наживное, быть бы живу, — с женой и дочкой сел в поезд и укатил в Харьков, к дальним родственникам. Устроился, правда, не завхозом, как Никанорыч, а в какую-то жилконтору, да хрен редьки не слаще. Выправил биографию, убрав из нее Внешторг, Испанию и партийность, — кто в ЖЭКе будет проверять! На этой биографии и въехал преподавателем языков в Харьковский университет. А тут война. Про возрасту его на фронт не взяли — 93-го года рождения, но у человека, нюхнувшего пороху, чутье на опасность особое. Уже в июле, не дожидаясь жутких военных сводок, Дмитрий Львович вместе с семьей опять загрузился в поезд, в Москве пересел на Восточный экспресс и высадился в Челябинске. И сам, и жена работали на строительстве цехов для эвакуированных на Урал заводов, а сразу после войны вернулись в разрушенный Харьков. Вот и вся история. Да! Дочь мединститут заканчивает, на эндокринолога выучилась. А так — жизнь как жизнь, цел-невредим, от репрессий спрятался, из-под оккупации сбежал. Теперь все нормально. А по Испании хотя и война была, но сколько прекрасных воспоминаний!
На прощание они снова обнялись и расстались навсегда.
Вот такие были жизни. Сравнить ли с нынешними? Наши передряги смертью пахли, но мы за жизнь дрались и выкрутились. А теперешних всего-навсего с белого хлеба на черный пересаживают, с сахарного песка в чае — на рафинад, и вишь, в какую тоску новые русские обстоятельства их вгоняют, раскисли. Постарел, очень постарел Никанорыч, совсем старый стал, чужой век заедает, а деться некуда — придется на себя командование взять.
После долгого молчания спросил:
— Помнишь, я рассказывал, как в завхозы переквалифицировался?
Анюта кивнула, и он продолжил:
— В ту пору надо мной не угроза скудной жизни витала, — быть или не быть — вот как стоял вопрос. — Снова умолк. — В общем, я так думаю, Анюта. Надо бы Саше сюда, в Кратово, перебраться. Мама в Москве, ей каждый день на работу, начнут же им когда-нибудь зарплату выплачивать! А Саше в институт раз в неделю, электричкой обойдется. Здесь он от себя спрячется, успокоится, переждет лихолетье. У нас две пенсии, моя и Зоина, жизнь в Кратове дешевле. Глядишь, как-нибудь перебедуем. Вот такое мое мнение, ты меня поддержи, отец к тебе прислушивается. Считай, это мой последний приказ. — Насупил брови. — Чтоб выполнили! Ничего-о, изживем беду.
Как в далеком детстве, слегка ущипнул Анюту за щеку:
— Скажи-ка мне лучше, как твой Вальдемар? В тот раз он тоже скисший был, задора прежнего не стало.
— Хуже некуда, дедуля. Все сыпется, живет извозом, что будет, не знает.
— Да-а... А другой?
— Вот ты напомнил, что после Испании в завхозы подался, а он тоже что-то вроде этого. Они с Региной эмигрировали в Ярославль, от мира спрятались у ее родственников. Вальдемар — они иногда перезваниваются — говорит, что Костя по ночам на товарной-сортировочной вагоны разгружает, а днем на компьютере играет, увлечен до крайности, этим и живет. Как ты говоришь, затих, лихолетье пережидает.
