— Да-а... Сдается мне, этот парень за пятки не кусает, к горлу подбирается. — Потрепал ее за волосы. — Знаешь, Анюта, что я тебе скажу... Есть расхожая поговорка: надежда умирает последней. Миллион раз ее твердят и уверовали, что так оно и есть. А ведь неправда это, Анютка, неправда. Надежда умереть может, это да, а вот мечта — никогда! Мечта бессмертна. Последняя надежда ушла, а мечта жива! А мечтой очень даже можно жить, да еще как! Надежда мучит — сбудется или не сбудется, а мечта душу согревает. Уже не ждешь, но мечтаешь, как могло быть чудесно. Пока надежда жива, мечтания душу тревожат. А когда надежда ушла, они радостью становятся. Конечно, мечтания не само счастье, они — эрзац. Но и они не каждому даны. Чаще бывает, несбывшаяся мечта озлоблением оборачивается, темную сторону жизни приоткрывает. Но есть, есть Богом отмеченные души, которым через мечтания счастье дается. Мечтай, моя дорогая, всегда мечтай!
Крыльцовы собрались на семейный совет. В Москве. Без дедули.
Папа пребывал в глубоком миноре, и лидировала мама. Так часто бывает. Когда в семье возникают тяжелые житейские проблемы, требующие решительных действий, женщина, как правило, на вторых ролях, исполнительских, и только. Но когда речь заходит о драматических сложностях, угрожающих нарушить, а то и напрочь разрушить семейное благополучие, главу семейства порой вяжет растерянность, а в женщине, наоборот, просыпается мудрость, Богом данная хранительнице очага еще во глубине веков. Она не видна, эта мудрость, в повседневной суете бытования она дремлет, сама женщина, погруженная в сиюминутности жизни, не осознает своего Божьего дара. Но настает грозный час, и именно она стойко принимает на себя удары судьбы. «Родина-мать зовет!» — это не только про Отечество, это еще и про великую духовную силу женщины.
Начала мама с присказки:
— Не помню, кто из французских королей повышал налоги, поплевывая на слезы и жалобы народа. Но после очередного повышения народ стал смеяться, и король дал задний ход: ситуация грозила выйти из-под контроля. Так, дорогие мои, и у нас. Твоя, Саша, рюмочка средней тяжести и стенания каждодневные, они для тебя как парашют — не позволяют разбиться при падении в нищету. Нет еще в тебе осознания семейной катастрофы, вот и опускаешься постепенно, плавно. Жалишься, а сам все еще надеешься, что пронесет. Нет, Саша, это надолго. Пойми, дорогой, мы были детьми своего времени, а для рыночной эпохи стали пасынками. Навсегда ушли от нас радости домашних застолий, которыми славился ты среди друзей и знакомых, среда распалась, уже не будет лада в нашей Элладе. И пора, дорогой мой, думать о том, как переиначить жизнь, чтобы духовно сохраниться. Я верю, мы сумеем возродиться. Но если сейчас потеряем себя, время нас растерзает. В общем, надо принимать самые серьезные, может, и драматические решения. А пока... Я считаю, Сергей Никанорович прав. Перебирайся-ка ты, Саша, в Кратово, там успокоишься, стерпишься с нынешней жутью. Зоя тебя обиходит, я буду приезжать по выходным. Конечно, и продавать кое-что начнем, чтобы продержаться. Хотя бы до пенсии дотянуть да здоровье не потерять.
Мужчине признать жизненную катастрофу не просто. Папа молчал, тяжело переваривая правду жизни. Принятие неизбежности шло по науке. Сначала полное отрицание — нет, этого не может быть! Чепуха чепух и всяческая чепуха! Потом гнев — на все и на всех гневался, в том числе и на самого себя. Затем пошел торг со временем — тщетные попытки оттянуть, отложить мучительные раздумья на неопределенное завтра. Далее депрессия — безнадёга и рюмочка средней тяжести. И вот сегодня ему предстояло принять окончательное решение, смириться с неизбежностью.
Согласие папа дал косвенно. Посмотрел на Анюту:
— А у тебя что? — Это был всеобъемлющий вопрос.
— У меня...
— Вальдемар на тебе не женится. Настало время питекантропов, у них сейчас самый гон, мораль им не ведома. А он слишком порядочен, святым ради насущного не пожертвовал. Без перспективы, таксуя, не станет заводить семью... Значит, и с внуками облом.
— У нее есть время, это мы с тобой, Саня, в цейтноте. — Мама взяла папу за руку, пальцы в пальцы. И они долго смотрели друг на друга, глаза в глаза.
У Анюты сердце разрывалось. Александр Сергеевич Крыльцов, профессор, лауреат Государственной премии, честно, по заслугам благополучно устроенный в жизни, превращался в жалкого, общипанного предпенсионера, едва сводящего концы с концами, ради выживания бросившего прекрасную московскую квартиру и прячущегося от бурь века в каком-то пригороде. А самое страшное — это эмиграция в одиночество! Спешите видеть: профессор, которому никто не пишет. Нет, она не могла позволить судьбе так жестоко обойтись с папой!
Анна хорошо помнила, что именно после того семейного совета в ее сознании произошел окончательный перелом. Все, чем она жила раньше, все прежние планы и надежды как бы отступили на задний план, отодвинулись на потом, уступив место новым судьбоносным замыслам.
6
