В тот день, после кофе с Хванской в ресторанчике на Апельсиновой площади, она возвращалась в Сьерра-Бланку, и по пути в горы памятная поездка в Ярославль снова достала ее.
Шестичасовая утренняя электричка, отсчитав сотню километров от Москвы, опустела, в вагоне всего-то человека три. Остановки стали редкими, скорость возросла, за окном одна за другой открывались картины русской природы, поля и перелески плавно сменяли друг друга, навевая спокойствие. Но неожиданно, даже внезапно, с неясным говором в двери ввалилась гурьба цыган, в большинстве — до пестроты ярко нарядные женщины. Одна, молодая, с изможденным лицом, мигом подсела к Анюте и обученно заворковала:
— По руке, дорогая, судьбу угадаю. Дай руку, милая.
Анюта сразу сообразила, что такие общения в пустом вагоне ничего доброго не сулят, и отмахнулась. Но не тут-то было. К первой гадалке быстро подтянулась вторая, постарше, с цепкими черными глазами. Предложение погадать начало перерастать в требование, тучи сгущались. А пока Анюта лихорадочно, вариант за вариантом прикидывала, как выпутаться из внезапно явившейся неприятности, стремительно перераставшей в угрозу, подошла и третья цыганка. Они вплотную обсели ее, прижали к вагонному окну и перекрыли выход. Ситуация стала критической. И вдруг из каких-то неведомых глубин ее души поступил приказ — да, да, именно приказ! — немедленно сделать то, что она никогда в жизни не делала, что было ей не свойственно, не в ее характере, не в ее правилах и привычках, наконец, просто не в ее женской природе. Но в тот критический момент инстинкт самосохранения властно продиктовал ей поступить так, и только так.
Анюта вскочила с лавки и громко, очень громко, с женским подвизгом да витиевато-угрозно послала непрошеных гостей по матушке. Ядерным матом!
Эффект был потрясающий, цыганок как ветром сдуло.
Полчаса после того прескверного происшествия она пыталась понять, почему ее грубость, по-мужицки оснащенная изысканным вокабулярием, поистине магически напугала цыганский табор. Так и не поняла — но факт оставался фактом. На ум пришло присловье дедули, который в подобающих случаях любил говорить: «Шмель через паутину прорвется, а муха завязнет». Мысленно улыбнулась: надо же, в трудную минуту шмелем стала. Лишь много-много позже, обдумывая в спокойной испанской безмятежности незабываемое опасное приключение в дальней электричке, Анна пришла к выводу, что в тот жуткий миг ее окликнули предки — даже не дедуля, а те далекие предки, которые двести лет назад с французами воевали.
Но не могла она не задумываться и о том, почему именно по пути в Ярославль ее подстерегла такая странная, по-своему уникальная опасность. Тут уж вступала в свои права смутная, на суевериях заквашенная наука о толкованиях сновидений. В те дни она и вправду жила словно во сне, руководствуясь давней заповедью: «Делай что делаешь, и будь что будет». А потому непостижимое, невероятное ЧП в электричке Анюта восприняла как грозное предупреждение, как предвестие беды и горько корила себя за необдуманный шаг. Действительно, зачем она поперлась в Ярославль? Что погнало ее в такую даль, в неизвестность? Ничего хорошего все равно не предвидится, хорошего просто не может быть, в принципе. Но, что бы ни говорил дедуля, все же не зря люди считают, что надежда уходит последней, — вечную правду этой банальной истины Анюта ощутила на себе: да, ЧП было ужасным, с непредсказуемыми последствиями, но ведь она вышла из боя победителем! Не значит ли это, что через тернии — все-таки к звездам?
Этот вопрос, с которым она когда-то приехала в Ярославль, не отпускал ее и здесь, в Испании. Ответа на него по-прежнему не было, но жизнь-то продолжалась. И что впереди?
Регина, которой, высчитав недели, она позвонила месяца через полтора после памятной встречи с Валькой, без энтузиазма предложила заночевать у них, благо тетя Вера и дядя Володя, приютившие их, летом сидят на грядках, в город даже не наведываются. Но Анюта и не собиралась оставаться в Ярославле на ночь. Она нарочно сказала, что едет в командировку, номер забронирован в гостинице и прежде всего ей надо уладить служебные дела. А к Орловым заглянет ненадолго, накоротке в день отъезда.
Она все продумала тщательно.
С похорошевшей Региной они расцеловались, осмотрели друг друга с головы до пят, и обе остались довольны. Потом откуда-то из глубины неухоженной трехкомнатной квартиры возник Костя — почему-то неулыбчивый, даже мрачноватый, какой-то усталый. Обниматься-целоваться не стал, приветливо поздоровался, спросил:
— В Москву какой электричкой?
Услышав, что у Анюты есть часа три, сказал Регине:
— Накрой чай, как же гостью не попотчевать? А мне надо кое-какую работу довершить, наверное, еще полчаса придется повозиться.
