— Понимаешь, Анюта, горбачевская перестройка, черт бы ее побрал, она еще не закончена. Наломали дров, учинили хаос, распродавать страну нацелились, просим американцев разъяснить нам, несмышленым, какие теперь у России должны быть национальные интересы. А я на разгрузке вагонов среди неприкаянных мужиков отираюсь и понимаю, что наши забулдыги еще своего слова не сказали. Придется, придется новой власти к их настроениям прислушаться. Ну, я и жду-выжидаю, пока это времечко настанет. Но сижу не скрестив руки, пальчиками работаю. — Имитировал «игру» на клавишах пишущей машинки. — И мозгами тоже.
— Хватит тебе хфилосовзствовать, — прервала Регина. — За твоими барами-растабарами Анюта на электричку опоздает.
Костя глянул на часы, недовольно поморщился:
— Да, пора собираться...
Они вдвоем проводили ее на вокзал. Прощание было коротким и дежурным, без особых эмоций, как принято говорить в таких случаях — до скорой встречи!
Но Анюта знала, они расстаются навсегда.
И в вагоне обратной электрички напряженно думала, все-таки зачем и почему она ездила в Ярославль. Сто раз, слово за словом перебрала в уме весь разговор с Региной и Костей, но никак не могла нащупать ту болевую точку в своей душе, для умиротворения которой она и отправилась к Орловым. А в Москве бурно нахлынули другие события, жизнь понеслась со скоростью курьерского поезда, и Анюта, никогда не забывая о той поездке в Ярославль, все реже задумывалась о ее причинах.
И только здесь, в Испании, лишь после того, как впервые в четкой последовательности воссоздала череду тех судьбоносных событий почти десятилетней давности, Анюта поняла, что это было.
Она ездила в Ярославль, чтобы распроститься с надеждой.
7
В первые годы Вадим прилетал почти каждую неделю. Человек широкий, деньгами он сорить все же не любил, но на кредитных карточках Анны всегда были солидные счета, хотя тратами она не увлекалась. Только однажды в ноль убила «Тинькоффа», да и то сделала это преднамеренно. Были на то основания.
Накануне прилета он звонил и диктовал, на сколько персон готовить угощение. Бывали, конечно, и ресторанные застолья, но Вадим предпочитал домашний уют, в котором расслабиться можно от души. Понятное дело, Анна кулинарией не занималась, обеды и десерты обычно заказывала в «Ваби Саби» — в этом заведении не злоупотребляли острыми блюдами и приправами. А вина, коньяков и виски в доме всегда было предостаточно.
Гостей Вадим созывал сам — договаривался с ними еще из Москвы, назначая время сбора. Бойкая Альберта-Луиза накрывала стол во дворе, среди кустов и цветников, рядом с маленьким домашним фонтанчиком, выносила плетеные кресла и стулья, наполняла крупные вазы фруктами. Прикатив в Сьерра-Бланку, Вадим лишь несколько минут уделял детям — маленькую Ванессу тискал в объятиях, а Вальку радовал какой-нибудь редкой замысловатой игрушкой с русским колоритом — из Москвы! Едва успевал по-хозяйски оглядеть дом, как появлялись первые гости.
И начиналось!
Называть эти пиршества попойками было бы несправедливо. Леди и джентльмены выпивали изрядно, это верно, однако никто из них облика не терял. Зато языки развязывались, чему способствовала и сама атмосфера: гуляли за глухим высоким каменным забором, отъединенные от всего мира, не надо оглядываться на соседей, как в ресторане, и шуму было много. Женщины сначала садились за составной общий стол резиновых размеров — его в любой момент дополняли еще одной секцией, а плетеной мебели с избытком, — но потом уединялись в другой половине восточного дворика, где были расставлены удобные кресла.
А о чем толковать-спорить мужчинам за бокалом вина в обществе своих жен? Ну не о женщинах же! Под жарким испанским небом успешные люди из Москвы, Питера, Твери, Тюмени и прочих российских пределов, поторопившиеся обзавестись дорогой зарубежной недвижимостью, рядили-судили исключительно о России. Обсуждали российские провластные перипетии, комментировали паркетную хронику о перемещениях «громких имен». У каждого «марбельца» был свой бизнес или интеллектуальный сервис, как правило, по делу они не пересекались, а потому весь пыл уходил в рассуждения, иронично именуемые диванной аналитикой. Короче говоря, пар — в свисток. К тому же их словесные игры напоминали не глубокомысленные шахматы, а простой покер.
Анну женская компания не вдохновляла. Это было бесконечное и беззаботное святочное веселье, от которого не было защиты. Среди сиятельных жен разговоры шли в основном о шмотках-тряпках и экзотических видах развлечений, для разнообразия приправленные небольшой дозой осторожных сплетен. Впрочем, это еще полбеды. Журфиксы у Вадима были для них редким поводом показать свои роскошные наряды или, наоборот, нескромно прикрытые телеса, а главное, предстать истинными леди, великосветскими дамами, при случае умеющими блеснуть восклицаниями относительно «фантастической» выставки кукольных костюмов местного модельера, а то и порассуждать о странностях личной жизни Сальвадора Дали. В общем, блюз и джаз, расцвет гламура.
