Для приличия перекинувшись несколькими дежурными фразами с приятельницами, Анна на правах хозяйки периодически присаживалась за общий стол, где буйно витийствовали джентльмены, а изредка и сама вставляла в горячий спор несколько охлаждающих, во всех смыслах трезвых словечек, приводя в восхищение избранное общество. В этом обществе, кстати, были свои солисты с особо авторитетными мнениями. Их вердикт считался окончательным, не подлежащим ни сомнениям, ни обсуждениям. Они знают, что говорят!
Одним из них был Геннадий Свирский, важная шишка на Центральном телевидении, который крутился где-то вблизи властных предгорий и обладал сакральными знаниями относительно кремлевских и белодомовских замыслов. У него было почетное прозвище Телемэн, хотя он избегал кичиться должностными регалиями и незатейливо называл себя покупателем с высоким чеком. Каждый месяц Свирский примерно на неделю вырывался в Марбелью к жене, детям и родителям, умея осчастливить постепенно разбухающую русскую тусовку самыми достоверными слухами. Журфиксы у Вадима становились для него моментом местной славы.
Эти традиционные посиделки были для Анны едва ли не единственной эмоциональной разрядкой среди гнетущего марбельского однообразия. Конечно, и в будние дни новые знакомые нередко звали ее в рестораны, чаще всего на свои дни рождения, но также и на юбилейные торжества — то сыну пять лет исполнилось, то у дочурки первый зубик прорезался. Чтобы развеять скуку безбедного здешнего существования, годился любой повод. Но Анна редко откликалась на приглашения «слегка погудеть», предпочитая не покидать тот уединенный мир воспоминаний и мечтаний, в котором постепенно врачевались ее душевные раны.
А раны были глубокие.
Когда папа перебрался в Кратово, они с мамой сблизились, и, пожалуй, впервые пошли между ними задушевные разговоры. Допоздна засиживаясь на кухне, они как бы исповедовались друг другу, хотя Анюта со своей стороны не поднималась до полной откровенности. Мама, наоборот, с радостью ныряла в воспоминания времен юности, когда все было очень просто и сердечно.
— Знаешь, как мы с папой познакомились? В метро! Да, да, в вагоне метро. После занятий ехала домой, народу битком, свободных мест нет. И тут прямо перед носом поднимается какой-то парень. На его место хотел сесть мужчина, а он его вежливо, но твердо за плечики — и в сторону. Я, говорит, не вам место уступил, садитесь, девушка. Я села, достаю книжку и углубляюсь — в ту пору в метро все были с книгами. На парня и внимания не обратила. А вышла в Сокольниках, смотрю, он рядом. Девушка, вас можно проводить? Понимаешь, Анюта, тогда иные нравы были, люди друг друга не боялись, подвоха не подозревали, открыто в ту пору жили. Ну, представь: страшная война кончилась, сталинских репрессий уже нет, преступность, наверное, где-то была, но мы о ней не знали и ничего не боялись. Ночь напролет по Москве гуляй — никто пальцем не тронет. И гуляли! А ты что думаешь? Когда женихались, сколько раз мы с папой поздними вечерами пешком от Сретенки — я там училась — до Сокольников!
— И ты сразу согласилась, чтобы проводил?
— А почему нет? Я ж говорю, мы в то время никаких подвохов не опасались, все чисто было. Мне ведь тоже интересно узнать, кто он такой. А не понравится — адью, наше вам с кисточкой. Вот так у нас и началось. В те годы где только не знакомились: в метро, на городских пляжах, в кино, на катке, на танцах. Ну, конечно, не у всех получалось как у нас с папой. У меня ведь и до него кавалеры были. Понимаешь, Анюта, у нас в ту пору сердца были распахнуты, без страха, без боязни за будущее жили, и каждый искал свою половиночку... Сегодня не так, другая манера жизни. Скажи-ка, милая, у тебя-то какие планы?
О планах, которые ворочались в ее сознании, Анюта говорить, разумеется, не хотела. Повернула разговор к теперешнему:
— Ты же знаешь, сегодня строить планы — только Господа Бога смешить... Представляю, как сейчас тяжело папе.
Мама умолкла. Потом принялась платком вытирать глаза. Глухим от переживаний голосом сказала:
— Так за него душа болит, так болит... Он у нас мощный, сегодняшнюю беду пересилит. Да ведь главный вопрос, Анюта, сколько будет длиться опала. Раньше как было? Не сработался с кем-то — другое место нашел, с научными регалиями это не сложно. А тут за порог жизни вышвырнули, вчистую списали. От этого пуще всего мучается. А мне еще хуже: просвета не вижу и очень, Анюта, боюсь, что нынешние беды надолго, как бы духовное истощение Сашу не опустошило. Придет время, и его снова позовут в науку, да сможет ли он подняться? С моей библиотечной зарплатой, сама понимаешь, какая судьба нам с папой уготована... Тебе, дорогая, тоже не сладко, замужество поломалось. Но ты с детства росла не рядовая, и время у тебя в запасе есть. Я в тебя верю.
