И только Никанорыч по-прежнему сохранял спокойствие. Признание Анюты не было для него сюрпризом, хотя он не предполагал, что события обернутся так непредсказуемо. После душевных разговоров с внучкой он сполна заценил ее намерения и много часов раскачивался в своем кресле, осмысляя, что ждет Анюту в новых, словно шквал, внезапно налетевших реалиях жизни. Никанорыч давно подбил итоги своего долголетия и был готов к дальнему путешествию в один конец. Анюту, любимую Анюту он оставлял на бренной земле как свое духовное продолжение и, очень хорошо осознавая жертвенность ее добровольного выбора, гордился ею. Он, конечно, понимал, на что она себя обрекает, однако горестных сокрушений не было именно потому, что он-то уж точно знал особенности долгой жизни, в которой никогда ничего не бывает навсегда. Придет, придет время... Но ему никак не удавалось найти слова, которыми он мог бы сам для себя четко обозначить этот трудный выбор. Но в какой-то момент вместо слов явился хрестоматийный образ, известный ему с первых московских времен, когда он жадно занялся самообразованием. Этот образ чуть ли не зримо стоял перед его глазами, когда Анюта объявляла о замужестве. И, дождавшись, пока шок у сына и невестки начал проходить, Никанорыч, как старейшина рода, громко, внятно, словно обозначая высшую степень драматизма, который обрушился на семью Крыльцовых, расставил все точки над «
— Сонечка Мармеладова.
8
В «Мармеладовой» шкуре Анюта освоилась быстро. Вадим закружил ее по банкетам, фуршетам, светским раутам, помпезным празднествам. Она дежурно улыбалась множеству людей, с кем ее знакомили, не запоминая ни их имен, ни внешности, вежливо принимала комплименты, иногда даже участвовала в мимоходных обменах репликами. Но эта странная новая жизнь проходила как бы мимо, не вызывая эмоций. В ее душе теперь жили только два чувства: неотступные мысли о Валечке — она уже знала, что у нее будет мальчик, и, вполне понятно, уже назвала его Валентином, для нее Валькой, — а также забота о том, как наилучшим образом в этом лучшем из миров решить те проблемы, ради которых она поломала свою жизнь.
Это ей удалось сравнительно легко. Правда, изначально Вадим наотрез отказался помогать ее родителям, как он сказал, брать их на буксир — не из меркантильных соображений, а принципиально, это была одна из его заморочек: пусть каждый сам! Но, как ни удивительно для прожженного дельца, он оказался человеком слова и с первых дней совместного бытования никак не ограничивал жену в расходах, а главное, не контролировал их. Но, планируя на годы вперед, чтобы избежать контроля в будущем, Анюта изначально не увлекалась шопингом, нередко отказывалась от подарков, которыми он осыпал ее, и предстала перед мужем женщиной безупречно непритязательной, в финансовом смысле не обременительной. Это позволило определить тот разумный уровень повседневных, так сказать, бытовых трат, который не рождает побочных мыслей у богатого мужа. А определив и неформально как бы зафиксировав удобный уровень расходов, Анюта начала свою игру: каждый месяц могла безболезненно снимать со своих кредитных карточек четыреста долларов — на особые, не семейные нужды.
Наконец унялась суматоха с замужеством, в которой она вынуждена была участвовать. Она освоилась с жизнью в шикарном пентхаусе «громкого» жилого комплекса с зелеными крышами на Донской улице. И Анюту, уже округлившуюся, семейный шофер привез в Кратово. Она нагрянула туда внезапно, по делу и хотела поговорить с папой один на один — разумеется, при дедуле, который, она твердо знала, всегда поддержит ее.
Александр Сергеевич, травмированный полунищим существованием и невостребованностью, глубоко переживавший из-за того, что невольно сломал жизнь дочери, пребывал в отчаянии и встретил Анюту вяло, без радости. Ей пришлось полностью взять инициативу на себя. Сначала помогла спуститься на первый этаж дедуле, потом велела Зое накрыть стол к чаю — с какими-то мудреными итальянскими печеньями, которые привезла с собой, — затем отослала Зою из гостиной, сказав, что будет беседовать с ней с глазу на глаз, и, наконец, села напротив папы, строго сказала:
— Я приехала не выяснять отношения и не выслушивать твои самоистязания. Я приехала объяснить тебе, как вы с мамой теперь будете жить, и прошу со мной на эту тему не дискутировать.
Положила на стол четыреста долларов.
— Эти деньги я буду передавать или пересылать каждый месяц, исходите из этого. Теперь у тебя появляется возможность вернуться в Москву и пытаться спокойно налаживать новую жизнь.
— Анюта... — выдавил из себя Александр Сергеевич, — мы не вправе... Нет, это невозможно... Мама не согласится... — Принялся так поспешно протирать глаза, будто в него только что прыснули из перцового баллончика.
Анюта мельком глянула на дедулю, и тот вступил сразу на повышенных тонах:
