— Саша, ты не имеешь права так говорить. Она ради вас это сделала. Понимаешь, уже сделала! У-же! А ты ей душу мотаешь. Хватит разговоров. Она поступила так, как должна поступить дочь. Да, не каждая дочь на такое способна. Но твоя — такая! Благодарности тут не нужны, в десятый раз говорю: она твоя дочь! Лучшей благодарностью для нее будет, если ты, получив прочный тыл, поднимешься. Об этом думай, а не о том, большое или маленькое спасибо блеять. Она — дочь! Не рви ей душу. — И сразу закрыл щекотливый вопрос, хитро переведя разговор в практическую плоскость. — Анютка, надо же решить, ты будешь присылать или привозить? В таких делах порядок нужен. — И словно в воду глядел. — Ты в такую среду угодила, что неизвестно, где да как жизнь повернется.
Александр Сергеевич закрыл лицо руками. Какие чувства обуревали его, понять было не трудно.
— Та-ак, папа. В принципе мы вопрос решили раз и навсегда, чтобы к нему впредь не возвращаться. Но есть одно дополнение... Триста долларов вам с мамой. А про сто долларов я поговорю с Зоей, будете ей отдавать.
С ошалевшей Зоей разговор был долгий, пришлось в деталях объяснять, что от нее требуется. Сначала менять сто долларов на рубли. Потом брать из этой суммы четверть, чтобы послать сыну. А три четверти отсылать почтовым переводом на адрес Петрова Вальдемара Николаевича. Но! Так отсылать, чтобы неясно было, кто и откуда шлет. Придется ездить в Москву по разным почтовым отделениям, адрес отправителя пиши неразборчиво и, если получится, если паспорт не потребуют, а такое часто бывает — ведь отправляешь, а не получаешь, — то пиши разные адреса, выдумывай.
Анюта все продумала заранее, а Зоя никак не могла врубиться. Приходилось разжевывать по-учительски: чтение с последующим пересказом. И так по каждому пункту.
А потом были роды, после которых Вадим отправил ее в Испанию, где Анюту сразу перекрестили в Анну Александровну и где началась совсем-совсем другая жизнь. К тому времени папа обзавелся кредитной картой, и пересылать в Москву деньги стало сподручно. Она умудрилась не пропустить ни одного месяца, даже тогда, когда рожала Ванессу — на этом имени настоял Вадим. Рожать он услал ее в Штаты, во Флориду, чтобы дочь изначально получила американское гражданство. Наставлял:
— Вперед надо смотреть, далеко-о вперед!
Боже мой, как давно это было! Почти десять лет назад! И с тех пор — всё то же и то же. Правда, Вадим изменился. Теперь он прилетал не каждую неделю, иногда отсутствовал по месяцу. Произошли в нем и внешние перемены: позолота молодости облезла, стройный блондинистый красавчик, он за несколько лет превратился в набравшего вес грузного мужика, — похоже, за эти годы Вадим и денежную массу набрал, — с тяжелыми чертами лица. Облик вроде бы тот же, но выражение отчасти угрюмое, даже грозное, уголки губ опустились, отчего он уже не мог улыбаться так ослепительно, как раньше. Куда подевалось прежнее веселонравие? Анюте иногда казалось, что это заматеревший Вадим усложнил застольные разговоры на редких ныне журфиксах: отошли на задний план ритуальные танцы вокруг озабоченностей личным комфортом и престижным потреблением — у кого золото выше пробой, чей терьерчик родословнее и где бульон консоме наваристей. Зато участились политические споры. Но, присмотревшись, вернее, прислушавшись, она поняла: изменился не только Вадим, изменилась вся марбельская русская диаспора, и это означало, что где-то там, в России, начало меняться само время.
Она была оторвана от Москвы и не стремилась в родную столицу, ей попросту нечего было там делать. С родителями держала плотную связь по телефону, и, к счастью, особых волнений они не доставляли, их жизнь потихоньку начинала налаживаться.
Но когда ушел дедуля...
Домой она летела в ностальгических волнениях. Хотя предстояли скорбные прощальные ритуалы, уход дедули отзывался в душе не горестями, а доброй завистью. Вечной жизни не бывает, а дедуля дождался Божьего зова без мучений и в здравом уме, без пустошей ни в сознании, ни в памяти, за него можно было лишь порадоваться. Девяносто восемь годков отмахал!
И ушел именно так, как мечтал. Правда, не осенью-зимой, когда на его лице, словно в «Форсайтах», перестали бы таять снежинки, но тоже под открытым небом, в кресле, под березой — тихо, спокойно, будто бы задумался о чем-то да так и не вернулся из забытья. «У него все получалось, как он намечал, — думала Анюта. — Никуда не рвался, шел, куда жизнь вела, а в итоге был счастлив». Вспоминала его зарок: перед уходом все нажитое теряет цену, перед путешествием в вечность с ним остается только счастье, если, конечно, он был счастлив. Но как стать счастливой при том жизненном жребии, какой она вытянула?
