…Примерно с июня по примерно октябрь на фронте еды наступала кардинально иная ситуация: весь огромный рынок был окружен лотками в четыре ряда, на которых продавали свежие овощи и фрукты – от клубники и смородины до яблок и винограда, зелень лежала горами, помидоры в разную цену привлекали насыщенностью, так сказать, цветовой гаммы. Кавказцы и люди из Средней Азии везли в богатую Москву на поездах и самолетах всю эту роскошь, и я покупал ее с удовольствием, порой не укладываясь в установленный бюджет от полноты чувств. Особенно я любил покупать там малосольные огурцы, квашеную капусту и аджику. Ничего этого на Черемушкинском рынке больше, кстати, нет. Ну то есть оно как бы есть, но формально, для отвода глаз – в основном-то весь рынок превратился в гигантскую харчевню, где можно отведать тайских, вьетнамских, китайских, сингапурских, дагестанских и прочих блюд, запивая их пивом. Это тоже неплохо, но по нормальному рынку я скучаю. Ведь когда-то это был, можно сказать, великий рынок.
Так вот, когда мы на какой-то миг становились немного побогаче, среди недоступных практически уток или роскошной «фермерской» свинины втридорога обнаруживался нами тощий синевато-розоватый кролик. Для того чтобы отличить его от мяса других домашних животных, у кролика оставляли лапку – из освежеванной тушки торчала мохнатая заячья нога. То есть лапка. Выглядело это ужасно.
«Вам лапку оставить?» – спрашивала продавщица, и Ася в ужасе кричала: «Нет, нет, вы что!» И лапку отрубали.
…Проявляя тем самым запоздалый гуманизм.
Черемушкинский рынок был мне памятен еще и по другой причине – когда-то, в день нашей свадьбы, я поехал сюда из своих Филей, чтобы купить цветы. Я тогда считал почему-то (или мама сказала), что здесь самые лучшие цветы в Москве. Рано утром я встал, надел свадебный костюм, мама поправила на мне галстук, и в таком виде я сел на 130-й автобус и поехал.
Было рано, часов девять утра, и очень тесно, несмотря на субботу, люди смотрели на меня с плохо скрытым удивлением, а некоторые с улыбкой. Потом я вышел из 130-го автобуса и вошел под эту огромную конструктивистскую крышу – под крышей носились гулкие голоса продавцов, пахло одновременно и цветами, и зеленью, и сырым мясом, и специями, я навсегда запомнил этот момент.
Розы я выбрал белые, хотя Ася говорила, что на самом деле они были кремовые.
Как я их довез до Ждановской на метро в целости и сохранности, до сих пор загадка. Потом мы с ними (с розами) поехали в ЗАГС на такси. Ася была в бледно-розовом платье и держала эти цветы у лица всю дорогу.
…Короче, собираясь в тот день на Черемушкинский рынок, я вдруг вспомнил, что у меня же нет подходящей посуды. В круглой кастрюле тушить целого кролика будет неудобно, а наша старая утятница давно подгорела, и ее пришлось выкинуть.
Но в последнее время там, на рынке, появились такие как бы магазинчики, по всему периметру огромного стеклянного ангара – скобяные товары, хозяйственный – со швабрами, пластмассовыми ведрами и стиральными порошками, с электрическими фонариками и дешевыми радиоприемниками, ну и так далее.
Может, и утятница найдется, решил я и поехал.
Впервые на московский колхозный рынок (конкретно на Московорецкий, возле станции метро «Каховская») я попал благодаря Толе Волкову. В начале восьмидесятых московские молодые матери передавали друг другу его телефон, как благую весть и драгоценное послание. И он приезжал за скромные пятнадцать рублей (потом двадцать пять), что, впрочем, по тем временам были большие деньги. Толя тогда работал на скорой помощи педиатром, и главное, что он умел: успокоить мать, готовую уже сойти с ума от кашля, поноса, сыпи, красноты на коже, странных движений при ползании и неправильной по мнению матери постановки головы.
Он все объяснял, как оно там устроено, приводил кучу аргументов, выписывал кучу ненужных рекомендаций, говорил при этом густым бархатным голосом и сам был необыкновенно красив и статен: огненный взгляд, темная борода, яркие черты лица, волшебная по убедительности речь, – словом, зачарованная и околдованная, молодая мать слушала его с ребенком на коленях и, так же как и ребенок, уносилась куда-то далеко в звуках бархатистого баритона, и слегка даже как бы засыпала, но потом резко вздрагивала – и уже была как новенькая.
Бывал Толя и у нас не один раз (проблем с детьми было много), и в какой-то из приездов он написал на бумажке очередную рекомендацию: на рынке (он подчеркнул это слово два раза) покупать репу, свеклу, сельдерей, варить, протирать и размешивать, и это сложное пюре – давать ребенку с ложечки.
Ася вообще не понимала, где в Москве брать такую вещь, как рыночная репа («Ну, это где-то под Москвой, у людей надо спрашивать», – задумчиво говорила она), но, бинго, репа все же нашлась – именно там, среди картофельных рядов на рынке, она лежала скромно, такая желтенькая и чистенькая, рядом с горой грязной картошки. И я был готов отдать за нее любые деньги, но стоила она, кстати, довольно скромно…
